Археология СССР. Палеолит СССР

Борисковский П.И. (отв. ред.) Археология СССР. Палеолит СССР. М.: Наука, 1984. — 383 с.

Том освещает огромный фактический материал по древнейшему периоду истории нашей Родины — древнекаменному веку. Он охватывает сотни тысяч лет, от начала четвертичного периода до начала геологической современности и представлен тысячами разнообразных памятников материальной культуры и искусства. Для датировки и интерпретации памятников широко применяются данные смежных наук — геологии, палеогеографии, антропологии, используются методы абсолютного датирования. Столь подробное, практически полное, обобщение на современном уровне знания материалов по древнекаменному веку СССР, их интерпретация и историческое осмысление предпринимаются впервые. Работа подводит итог всем предшествующим исследованиям и определяет направления развития науки.

Авторы тома:

3. А. АБРАМОВА

М. В. АНИКОВИЧ

Н. О. БАДЕР

П. И. БОРИСКОВСКИЙ

В. П. ЛЮБИН

Н. Д. ПРАСЛОВ

А. Н. РОГАЧЕВ

 

Предисловие к «Археологии СССР»(Б. А. Рыбаков)

Введение

Краткая история изучения палеолита.

Обзор источников.

(П. И. Борисковский)

Часть первая

Геологические и палеогеографические рамки палеолита. Развитие природной среды на территории СССР и проблемы хронологии и периодизации палеолита 17 (Н. Д. Праслов)

Глава первая

Геологические и палеогеографические рамки палеолита

Глава вторая

Развитие природной среды на территории СССР в антропогене и проблемы хронологии и периодизации палеолита

Часть вторая

Ранний палеолит СССР

Глава первая

Время и пути древнейшего заселения территории СССР человеком

(Н. Д. Праслов)

Глава вторая Ранний палеолит Кавказа

(В. П. Любин)

Глава третья

Ранний палеолит Русской равнины 94 и Крыма (Н. Д. Праслов)

Глава четвертая Ранний палеолит Азиатской части СССР

(3. А. Абрамова)

Часть третья

Поздний палеолит СССР

Глава первая

Поздний палеолит Русской равнины и Крыма

(А. II. Рогачев, М. В. Аникович)

Глава вторая

Поздний палеолит Кавказа

(Н. О. Бадер)

Глава третья

Поздний палеолит Азиатской части СССР

(3. А. Абрамова)

Часть четвертая

Заключение. Проблемы палеолитических культур, хозяйства и социального строя

(Z7. И. Борисковский)

Радиоуглеродные даты

Литература

Список сокращений

Указатели

Указатель имен

Указатель географических названий

 

Предисловие к «Археологии СССР»

Двадцатитомное издание «Археология СССР» создается Институтом археологии Академии наук СССР с той целью, чтобы дать мировой исторической науке возможно более полное, систематизированное представление об огромном археологическом материале, собранном на всей территории Советского Союза за все эпохи — от палеолита до развитого средневековья (XIV в.).

Материал этот накапливался в музейных хранилищах разных городов с начала XVIII в., приток его неизмеримо возрос в советское время, когда на археологические исследования ассигновывались многие миллионы рублей.

Еще археологи дореволюционной Россип стремились рассматривать археологические объекты как исторический источник, но тогда археология оставалась все же лишь вспомогательной исторической дисциплиной, и ее данные использовались преимущественно как иллюстрации.

Советские археологи рассматривают свою научную область как неотъемлемую и обязательную часть марксистско-ленинской исторической науки, основывающуюся на историческом материализме с его учением о социально-экономических формациях. Три формации — первобытность, рабовладение, феодализм — могут быть изучены во всем объеме только при условии полного и всестороннего использования данных археологии.

История человечества за два миллиона лет первобытнообщинного строя познается только благодаря археологическим раскопкам; этнография и скудные сведения письменных источников лишь поясняют отдельные стороны исторического процесса, который во всем своем объеме может быть освещен только всей суммой археологических данных.

Для первых классовых формаций археология дает то, что часто отсутствует в письменных источниках: хозяйственный фундамент общества, плотпость, степень имущественной дифференциации, быт социальных низов, колонизационные потоки, периоды подъема и застоя, результаты войн и т. п. Письменные источники зачастую бывают бессильны ответить на эти вопросы.

Многие малочисленные народы старой России оставались бесписьменными вплоть до Октября, и их история освещалась не собственными историческими документами, а сведениями соседей и иноземцев, фиксировавших от случая к случаю отдельные моменты их истории. Археология уравнивает все народы: как имевших в древности письменность, так и бесписьменные, дает хронологическую стереоскопичность этнографическим наблюдениям, обрисовывает историческую динамику всех видов хозяйства, рождение и развитие социальных форм (в той мере, в какой они отразились в материальной культуре) и, с той же оговоркой, широко охватывает развитие культуры, искусства и эволюцию религиозных представлений. Все эти потенциальные возможности археологической науки были прозорливо угаданы В. И. Лениным, подписавшим в разгар гражданской войны 18 апреля 1919 г. декрет об основании Российской Академии истории материальной культуры (РАИМК; позднее — ГАИМК), учреждения, долженствующего разрабатывать на конкретных археологических и историкотехнических материалах ранние звенья марксистской схемы развития общества. Прямым наследником ГАИМК является Институт археологии АН СССР.

Через два десятка лет после начала организационной работы советских археологов появилось первое комплексное историческое обобщение всех видов источников, посвященное истории народов СССР,— «Очерки истории СССР», вышедшие первоначально в виде макета (1940 г.), а затем в переработанном виде как два первых тома большой серии (с тем же названием) под общей редакцией Б. Д. Грекова. Первый том: «Первобытнообщинный строй и древнейшие государства на территории СССР» (1956 г.); второй том: «Кризис рабовладельческой системы и зарождение феодализма на территории СССР».

На основе коллективных монументальных трудов (общий объем двух томов 133 печатных листа) создавались университетские учебники археологии: А. В. Арциховского (1940 г.), Д. А. Авдусина (1967 г.), И. Г. Шовкопляса (1972 г.) и др., вносившие новые черты в систему интерпретации археологического материала.

Первый том двенадцатитомной «Истории СССР с древнейших времен до наших дней» (1966 г., редактор Б. А. Рыбаков) целиком написан археологами с использованием ими всех видов письменных источников.

История той части человечества, которая занимала в прошлом территорию в границах современного Советского Союза, получила bi этих обобщающих трудах 1940—1966 гг. глубокое марксистско-ленинское освещение.

Подход советских ученых к историческому осмыслению археологического материала и стремление к историко-археологическому синтезу живо заинтересовал прогрессивных исследователей во всем мире и оказал заметпое воздействие па методы работы и построения передовой части зарубежных археологов.

Однако в процессе подготовки указанных выше всеобъемлющих обобщающих трудов выявилась недостаточная разработанность источниковедческой базы исторпко-археологических построений. Необъятность территории страны, расположенной на двух континентах, изобилие пеопубликованных (и за—частую труднодоступных) материалов в столичных и периферийных музеях, неразработапность методики типологического и статистического изучения массового материала, трудности установления четкой и обоснованной хронологической шкалы — все это создавало препятствия на пути добротного изучения всех результатов многочисленных раскопочных работ.

Появление новых методов изучения материальной культуры, привнесенных из области естественных наук (остеология, палеоботаника, радиоуглеродный и палеомагнптный анализ, химический и спектральный анализ металла, дендрохронологическое изучение годичных колец бревен и мн. др.), еще более отдалило созданные обобщения от того их уровня, которого в настоящее время можно было бы достичь после преодоления всех препятствий и использования всех возможностей.

С 1957 г. Институт археологии стал издавать журнал «Советская археология», в котором печатаются статьи археологов всей страны, с 1965 г. выходит ежегодник «Археологические открытия», в котором в краткой форме публикуются отчеты всех археологических экспедиций и их отдельных отрядов по всей территории Союза без учета ведомственной принадлежности производителей раскопок. В одном годичном выпуске ежегодника участвует до 500 авторов. Эти издания значительно улучшили поступление свежей информации и сделали ее достоянием всех исследователей.

В 1957 г. Институт археологии, учитывая недостаточную разработанность источниковедческой базы, приступил к подготовке монументального издания «Свод археологических источников» (сокращ. САИ), рассчитанный примерно на 350—400 выпусков. В основном выпуски «Свода» должны быть посвящены отдельным археологическим культурам или крупным тематическим разделам в тех случаях, когда культура представлена изобильным материалом (например, античность, русское средневековье) или же изучаемое явление встречается в разных областях (например, импортные вещи, широкое распространение в разных культурах однотипного оружия и т. п.).

Задача каждого «Свода» состоит в составлении полной археологической карты по данной теме, в установлении при помощи новейших методов исследования типологии вещей и сооружений, в выработке хронологической шкалы и в итоговом освещении статики и динамики исторического процесса на избранной территории (хозяйство, поселения и жилища, социальная структура, религия, этнические проблемы) .

К 1983 г. вышли из печати следующие выпуски САИ (расположены здесь в порядке общеисторической хронологии с указанием года выхода в свет):

Своды археологических источников

Палеолит, мезолит, неолит

Абрамова 3. А. Палеолитическое искусство на территории СССР. М.; Л., 1962.

Борисковский П. И., Праслов Н. Д. Палеолит бассейна Днепра и Приазовья. М.; Л., 1964.

Кухаренко Ю. В. Первобытные памятники на территории Полесья. М., 1962,

Энеолит и бронзовый век

Андроновская культура в 3 выпусках. М.; Л., 1966, в. 1.

Бадер О. Н., Халиков А. X. Памятники балановской культуры. М., 1976.

Брюсов А. Я., Зимина М. П. Каменные сверленые топоры на территории Европейской части СССР. М., 1966.

Гадзяцкая О. С. Памятники фатьяновской культуры. Ивановско-горьковская группа. М., 1976.

Гришин Ю. С. Металлические изделия Сибири эпохи энеолита и бронзы. М., 1971.

Качалова Н. К. Эрмитажная коллекция Н. Е. Бранденбурга. Эпоха бронзы. М„ 1974.

Крайнов Д. А. Памятники фатьяновской культуры. Московская группа. М., 1963.

Крайнов Д. А. Памятники фатьяновской культуры. Ярославско-калининская группа. М., 1964.

Кузьмина Е. Е. Металлические изделия энеолита и бронзового века в Средней Азии. М., 1966.

Массон В. М. Энеолит южных областей Средней Азии, ч. 2. Памятники развитого энеолита Юго-Западной Туркмении. М.; Л.. 1962.

Пассек Т. С., Черныш Е. К. Памятники культуры линейно-ленточной керамики на территории СССР. М., 1963.

Сарианиди В. И. Памятники позднего энеолита Юго-Восточной Туркмении. М., 1965.

Халиков. А. X. Прпказанская культура. М., 1980.

Хлопин И. Н. Энеолит южных областей Средней

Азии, ч. 1. Памятники раннего энеолита Южной Туркмении. М., 1963.

Хлопин И. Н. Энеолит южных областей Средней Азии, ч. 3. Памятники развитого энеолита Юго-Восточной Туркмении. Л., 1969.

Чернецов В. Н. Наскальные изображения Урала. М., 1964.

Чернецов В. Н. Наскальные изображения Урала. М., 1971.

Железный век.

Скифо-сарматское время

Амброз А. К. Фибулы Юга Европейской части СССР.

II в. до н. э. — IV в. н. э. М„ 1966.

Галанина Л. К. Скифские древности Поднепровья. (Эрмитажная коллекция Бранденбурга). М., 1977.

Древности железного века в междуречье Десны и Днепра. М., 1962.

Дэвлет М. А. Сибирские поясные ажурные пластины.

II в. до н. э.—I в. н. э. М., 1980.

Козенкова В. И. Кобанская культура. Восточный вариант. М., 1977.

Козенкова В. И. Типология и хронологическая классификация предметов кобанской культуры. Восточный вариант. М., 1982.

Крис X. И. Кизил-Кобинская культура и тавры. М., 1981.

Кухаренко Ю. В. Зарубинецкая культура. М., 1974.

Кухаренко Ю. В. Памятники железного века па территории Полесья. М., 1961.

Либеров П. Д. Памятники скифского времени на Среднем Дону. М., 1965.

Мелюкова А. И. Вооружение скифов. М., 1964.

Мошинская В. И. Археологические памятники Севера Западной Сибири. М., 1965.

Мошкова М. Г. Памятники прохоровской культуры. М., 1963.

Петренко В. Г. Правобережье среднего Приднепровья в V—III вв. до н. э. М., 1967.

Петренко В. Г. Украшения Скифии VII—III вв. до н. э. М„ 1978.

Руденко С. И. Сибирская коллекция Петра I. М.; Л., 1962.

Смирнов А. П., Трубникова Н. В. Городецкая культура. М., 1965.

Смирнов К. Ф., Петренко В. Г. Савроматы Поволжья и Южного Приуралья. М., 1963.

Шарафутдинова Э. С. Памятники предскифского времени на Нижнем Дону (Кобяковская культура). Л., 1980.

Античность

Алексеева Е. М. Античные бусы Северного Причерноморья. М., 1975.

Алексеева Е. М. Античные бусы Северного Причерноморья. М., 1978.

Керамическое производство и античные керамические строительные материалы. М., 1966.

Кропоткин В. В. Клады римских монет на территории СССР. М„ 1961.

Кропоткин В. В. Римские импортные изделия в Восточной Европе. (II в. до н. э,—V в. н. э.) М., 1970.

Онайко Н. А. Античный импорт в Приднепровье и Побужье в VII—V веках до н. э. М., 1966.

Онайко Н. А. Античный импорт в Приднепровье и Побужье в IV—II вв. до н. э. М., 1970.

Сокольский И. И. Античные деревянные саркофаги Северного Причерноморья. М., 1969.

Терракотовые статуэтки, ч. 3. Пантикапей. М., 1974.

Терракотовые статуэтки, ч. 4. Придонье и Таманский полуостров. М., 1974.

Терракоты Северного Причерноморья, ч. 1—2, М„ 1970.

Раннее средневековье (V—X вв. н. э.)

Ковалевская В. Б. Поясные наборы Евразии IV— IX вв.: Пряжки. М., 1979.

Корзухина Г. Ф. Предметы убора с выемчатыми эмалями V — первой половины VI в. н. э. в Среднем Поднепровье. Л., 1978.

Кропоткин В. В. Клады византийских монет на территории СССР. М., 1962.

Русанова И. П. Славянские древности VI—IX вв. между Днепром и Западным Бугом. М., 1973.

Седов В. В. Длинные курганы кривичей. М., 1974.

Седов В. В. Новгородские сопки. М., 1970.

Старостин П. И. Памятники именьковской культуры. М„ 1967.

Средневековье (X—XVII вв.)

Голубева Л. А. Зооморфные украшения финно-угров. М„ 1979.

Даркевич В. П. Произведения западного художественного ремесла в Восточной Европе (X—XIV вв.). М., 1966.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Мечи и сабли. IX—XIII вв. М., Л., 1966, вып. 1.

Кирпичников А. И. Древнерусское оружие. Копья, сулицы, боевые топоры, булавы, кистени. IX—XIII вв. М.; Л., 1966, в. 2.

Кирпичников А. П. Древнерусское оружие. Доспех, комплекс боевых средств. IX—XIII вв. Л., 1971, в. 3.

Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника и верхового коня на Руси IX—XIII вв. Л., 1973.

Колчин Б. А. Новгородские древности. Деревянные изделия. М., 1968.

Колчин Б. А. Новгородские древности. Резное дерево. М., 1971.

Кухаренко Ю. В. Средневековые памятники Полесья. М., 1961.

Макарова Т. И. Поливная посуда. Из истории керамического импорта и производства древней Руси. М„ 1967.

Медведев А. Ф. Ручное метательное оружие. (Лук и стрелы, самострел). VIII—XIV вв. М., 1966.

Никитин А. В. Русское кузнечное ремесло XVI — XVII вв. М„ 1971.

Николаева Т. В. Произведения русского прикладного искусства с надписями XV — первой четверти XVI в. М., 1971.

Плетнева С. А. Древности черных клобуков. М., 1973. Плетнева С. А. Половецкие каменные изваяния. М., 1974.

Раппопорт П. А. Древнерусское жилище. Л., 1975. Раппопорт П. А. Русская архитектура X—XIII вв.:

Каталог памятников. Л., 1982.

Розенфельдт Р. Л. Московское керамическое производство XII—XVIII вв. М„ 1968.

Русанова И. П. Курганы полян X—XII вв. М., 1966. Рыбаков Б. А. Русские датированные надписи XI—XIV веков. М., 1964.

Рябинин Е. А. Зооморфные украшения Древней Руси X-XIV вв. Л., 1981.

«Свод археологических источников», выпуск которого будет продолжаться, примерно, до конца XX в., представляет собой очень важное фундаментальное издание, необходимое археологам, антропологам, этнографам и в известной мере историкам. Плюсом и одновременно минусом этого издания является его профессиональпая добротность, исчерпывающая полнота его сведений, наличие большого количества материалов. Все перечисленные положительные качества САИ неизбежно приводят к громоздкости всего издания в целом.

Одновременно с началом работы над выпусками САИ Институт археологии приступил к работе над «Археологией СССР». Задача этого издания очень близка к задаче САИ, но иной является степень подробности показа конкретного материала. В его исследовательский механизм точно так же, как и в САИ, включается весь доступный археологам материал, но в итоговое оформление темы он входит в обработанном, уплотненном виде. Многие подробности исследовательской кухни вынесены за скобки, представлены ссылками на литературу (в том числе и на выпуски САИ) или па архивные и лабораторные материалы.

Двадцать томов «Археологии СССР» представляют собой результат многолетнего труда советских археологов, выраженный в этом издании не на популярном, а на профессиональном источниковедческом уровне. Общий план всей публикации дважды докладывался на международном конгрессе доистори-ков и протоисториков и получил полное одобрение зарубежных ученых, признавших, что подобное научное издание является первым в мире и далеко оставляет позади такую серию, как «Inventaria archaeologi-са», издаваемую специальной комиссией при Конгрессе (серию, подобную САИ).

Целый ряд социалистических стран, располагающих лишь сжатыми популярными очерками археологии своей земли, решил по примеру «Археологии СССР» готовить многотомные исследования (Чехословакия, Польша, Болгария, Румыния). Тома «Археологии СССР» выходят не в хронологическом порядке, а по мере их готовности, что связано с количеством материала и степенью его изученности.

Общая схема всего издания такова:

Том I.     Палеолит СССР.

Том II.    Мезолит СССР.

Том III.   Неолит юга СССР.  Неолит севера

СССР.

Том IV. Энеолит СССР. 1982.

Том V. Эпоха бронзы Средней Азии и Кавказа.

Том VI. Эпоха бронзы евразийских степей.

Том VII. Эпоха бронзы лесной полосы СССР. Том VIII. Древнейшие государства Кавказа и

Средней Азии.

Том IX. Античные государства Северного Причерноморья. 1984.

Том X. Степи Европейской части СССР в скифо-сарматское время.

Том XI. Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время.

Том XII. Ранний железный век лесной полосы СССР.

Том XIII. Славяне и их соседи в первой половине I тысячелетия н. э.

Том XIV. Восточные славяне в VI—XIII вв. 1982. Том XV. Древняя Русь. Город, замок, село. Древ-Том XVI. няя Русь. Зодчество, культура, быт. Том XVII. Финно-угры и балты в средневековье. Том XVIII. Степи Евразии в эпоху средневековья. 1981.

Том XIX. Крым и Кавказ в эпоху средневековья.

Том XX. Средняя Азия в эпоху средневековья.

Выход в свет двадцати томов «Археологии СССР» позволит нашей исторической науке подойти к новому уровню историко-социологических обобщений прошлого народов нашей страны почти за весь докапиталистический этап развития общества. Примером может служить вышедший уже в свет том «Степи Евразии в эпоху средневековья» (1981 г.), посвященный предкам узбеков, туркмен, татар, башкир, хакасов, уйгуров и других народов. Редактор тома и автор шести статей в нем — С. А. Плетнева — по завершении всего тома написала книгу историко-социологического характера («Кочевники средневековья. Поиски исторических закономерностей». М., 1982), появление которой стало возможным только в результате проработки того огромного и разнородного материала от Карпат до Тихого океана, который синтезирован в упомянутом томе «Археологии СССР».

Помимо обобщений, охватывающих определенный период или ограниченную территорию, «Археология СССР» даст новое качество нашей науке тем, что позволит создавать сквозные темы для всех трех социально-экономических формаций, как, например: «история земледелия», «человечество и экологическая среда», «история поселений и жилищ», «эволюция городов», «история оружия», «неравномерность исторического развития», «эволюция религиозных представлений» и многие, многие другие.

Редакция благодарит всех исследователей, позволивших использовать открытые или неопубликованные материалы из государственных хранилищ и выражает надежду, что их примеру последуют все археологи, производящие раскопки на государственные средства.

Институт археологии АН СССР просит всех читателей «Археологии СССР» присылать свои критические замечания и пожелания для учета их в последующих томах.

В. А. Рыбаков

Введение

Краткая история изучения палеолита.

Обзор источников

Палеолит — первая пз двух основных эпох каменного века — являлся временем существования ископаемого человека, а также ископаемых, ныне вымерших животных и совпадает с двумя первыми большими подразделениями четвертичного геологического периода — эоплейстоценом и плейстоценом; неолит, как и более поздние археологические эпохи, относится уже к следующему этапу четвертичного периода — к голоцену, геологической современности. Начало палеолита отмечено появлением на земле древнейших обезьяноподобных людей, изготовлявших примитивные каменные орудия (свыше 2 млн. лет назад). Конец палеолита, переход от него к промежуточной эпохе, мезолиту, датируется на территории пашей страны примерно 10 тыс. лет назад.

Археология палеолита, палеолитоведение представляет собой особый своеобразный раздел археологической науки, довольно сильно отличающийся от других ее разделов, трактующих более поздние эпохи. Кратко и схематично отличия можно представить следующим образом.

Предметом палеолитоведения являются отрезки времени огромной продолжительности. Археология палеолита имеет дело не с веками и тысячелетиями, а даже с миллионами лет.

Вследствие глубокой древности палеолита как сами палеолитические памятники, так и вещественные остатки, с ними связанные, дошли до нас в сравнительно очень небольшом числе, исключительно скудны и фрагментарны. Многие категории археологических находок (дерево, кожа и др.) в палеолитических поселениях вообще не сохранились или сохранились в виде редчайшего исключения.

Так как палеолит предшествует геологической современности и был временем существования ископаемых видов животных и растений, а палеолитические люди в гораздо большей степени, чем их потомки, зависели от окружающей природы, археология палеолита гораздо теснее, чем археология позднейших эпох, связана с естественными науками, в первую очередь с четвертичной геологией, седиментологией, палеозоологией, палеоботаникой и др.

Наконец, палеолитическая культура в пределах всего обитаемого тогда мира обладала значительным сходством, гораздо большим, чем культура позднейших эпох. При этом чем в большую древность мы опускаемся, тем ощутимее становятся черты сходства, хотя никогда последнее не превращается в тождество. В результате палеолит СССР останется непонятным без широкого привлечения сравнительных материалов по палеолиту зарубежных, порой весьма отдаленных стран.

Приведенный перечень особенностей палеолита и методики его изучения не является исчерпывающим, но дает известное представление о своеобразии этого отрезка истории человечества.

Значительное сходство палеолитической культуры на широких пространствах делает особенно важной проблему периодизации. Эпоха палеолита — это та канва, на которой развертывалась история палеолитического населения территории нашей страны.

Пользующаяся широкой известностью периодизация палеолита претерпела за последние годы некоторые довольно существенные изменения. Первой, самой древней, эпохой палеолита теперь признается олдувайская (дошелль прежних периодизаций; иногда еще применяются термины «культура оббитых галек», или «галечная культура». За олдувай-ской эпохой следует древний ашель (в основном шелль или аббевиль прежних периодизаций); затем — средний и поздний ашель; затем мустье, или мустьерская эпоха, сменяющаяся в свою очередь поздним, или верхним палеолитом.

Перечисленные эпохи представлены на всех территориях, заселенных палеолитическими людьми. Первые четыре пз ппх — от олдувая до мустье включительно — многими исследователями, сторонниками двухчленного деления палеолита, объединяются под именем раннего, нижнего или древнего палеолита. Не меньшее число исследователей является сторонниками трехчленного деления палеолита; они относят к раннему, или древнему, палеолиту только эпохи от олдувая до позднего ашеля включительно, а мустье выделяют под именем среднего палеолита. Более дробные этапы позднего, или верхнего, палеолита, в отличие от дробных подразделений раппего палеолита имеют только локальный характер. Можно говорить, например, об этапах развития позднего палеолита Русской равнины. Крыма, Кавказа. Сибири (см. ниже), по пе об этапах развития позднего палеолита территории СССР. На современном уровне наших знаний можпо утверждать, что повсюду представленные хронологические подразделения позднего палеолита, какими несколько десятков лет назад считались ориньяк, солютре, мадлен, в действительности отсутствовали; орипьяк, солютре, мадлен и т. д.— это явления, характерные лишь для определенных районов зарубежной Европы.

Среди авторов настоящей книги есть сторонники как двухчленной, так и трехчленной периодизации палеолита. То, что в основу книги положена именно двухчленная периодизация, обусловлено в значительной мере расплывчатостью и спорностью границ между ашельскими и мустьерскими памятниками СССР, в то время как границы между мустье СССР и поздним палеолитом СССР совершенно четки и бесспорны. Читатель был бы затруднен поисками интересующих его памятников то ли в разделе, посвященном раннему палеолиту СССР, то ли в разделе, посвященном среднему палеолиту СССР, если бы последний был выделеп. Но в тексте книги (особенно ч. ПТ, гл. 1) можпо встретить ссылки на средний палеолит.

Периодизация палеолита, как и археологическая периодизация вообще, основана на стратиграфии, на изучении развития материальной культуры палеолитического человека, на абсолютных датах, полученных изотопными (радиометрическими) методами. Но при создании периодизации палеолита особенно большую роль играют также данные геологии и изучение последовательного развития физического типа человека (палеоантропология), животного мира (палеозоология), растительности (палеоботаника, палинология). Наряду с радиоуглеродными данными (С1 2), обслуживающими все разделы археологии, здесь и только здесь широко применяются изотопные, калий-аргоновые даты. Однако следует учесть наличие определенных специфических трудностей. Радиоуглеродный, или радпокарбоновый, метод (С14) применим к дереву, торфу, костям, углю, имеющим древность до 45 тыс. лет. Датировка радиокарбоном предметов, древность которых 45—70 тыс. лет, дает большие ошибки, для определения же возраста более ранних предметов радиоуглеродный метод пока еще не может быть использован. А, с другой стороны, калий-аргоновый метод, применимый главным образом к вулканическим отложениям, охватывает промежуток времени от 400 тыс. до нескольких миллионов лет назад. Датировка этим методом отложений, возраст которых 100—400 тыс. лет, дает большие ошибки, а для отложений, имеющих древность менее 100 тыс. лет, калий-аргоновый метод пока не применим. Таким образом, между диапазонами применения обоих изотопных методов существует большое «мертвое пространство», большой зазор в пределах от 45 до 400 тыс. лет назад.

Наряду с археологическими эпохами к основным понятиям, к которым прибегают в археологическом исследовании, и к основным подразделениям, согласно которым классифицируется археологический материал, принадлежат археологические культуры. Своеобразные подразделения, характерные лишь для определенных эпох палеолита, представляют собой линии развития. Более крупными единицами, тесно связанными с археологическими культурами, являются историко-культурные области и зоны.

Вопрос об археологических культурах палеолита, впервые серьезно и аргументированно поставленный в советской литературе А. Н. Рогачевым (1957), в настоящее время всесторонне изучается многочисленными исследователями.

Кроме статей и книг, посвященных отдельным палеолитическим памятникам и их группам, назовем несколько важных обобщающих работ А. А. Формозова (1959, 1973, 1977), трактующих каменный век в целом и непосредственно примыкающих к культу-роведческим работам еще более широкого охвата (Захарук Ю. И., 1970, 1978; Каменецкий И. С., 1970; Бромлей Ю. В., 1973; Чебоксаров Н. Н., Чебоксаро-ва И. А., 1971; Филин Ф. П., 1962 и многие другие). Данная проблематика рассматривается (порой с несовпадающих позиций) и авторами последующих разделов этой книги. Здесь мы начнем ее трактовку с вопроса о критериях выделения палеолитических культур.

Могут ли быть использованы в качестве свидетельства принадлежности позднепалеолитического памятника к той или иной культуре памятники палеолитического искусства? На этот вопрос, в связи с их большой редкостью, в настоящее время, на современном уровне нашего знания палеолитических памятников, приходится отвечать отрицательно. Большая часть произведений палеолитического искусства бесспорно была связана с материалами, подвергшимися быстрому разрушению (дерево, кожа, мех и др.), и таким образом погибла еще в глубокой древности. До нас дошло лишь относительно ничтожное число отрывочных образцов палеолитического искусства. Поэтому они не могут играть ту роль показателя культурной принадлежности, какую играет, скажем, массовый керамический орнамент эпох неолита п бронзы. Лишь в отдельных редких случаях, как, например, когда речь идет о позднепалеолитпческих поселениях Костенки I и Авдееве на Русской равнине (см. ч. III, гл. 1), свидетельства произведений искусства являются дополнительным аргументом в пользу отнесения палеолитического памятника к определенной культуре. При сопоставлении сибирских позднепалеолитпческих поселений Мальты и Бурети (ч. III, гл. 3) и установлении их однокультурности анализ произведений искусства, представленных в этих стоянках, имеет еще более важное значение. Других сколько-нибудь удавшихся попыток выделить палеолитические культуры на основании различий в произведениях искусства в советской археологической литературе нет. В мустьерскую же и в более ранние эпохи выраженные памятники искусства вообще отсутствовали, так что о их привлечении здесь в качестве этнического показателя речи быть не может. В дальнейшем накопление массового материала по палеолитическому искусству сможет изменить положение и позволит чаще использовать произведения искусства для выделения палеолитических культур.

Как отмечают А. Н. Рогачев и М. В. Аникович (ч. III, гл. 1), не совпадают также понятия «тип поселения» и «археологическая культура палеолита». В памятниках одной палеолитической культуры могут быть представлены разные типы поселения, а в памятниках разных культур — поселения одного и того же типа.

В результате основным и почти единственным показателем отнесения палеолитического памятника к той или иной культуре являются (на современном уровне наших знаний о палеолите и нашей методики изучения палеолитических поселений) каменные орудия, индустрия *. Эта их роль, показанная в работах ряда исследователей (А. Н. Рогачева, А. А. Формозова, Г. П. Григорьева и др.), особенно обстоятельно аргументирована В. П. Любиным, подчеркивающим на материалах мустье Кавказа, что систематизирующую функцию в палеолитических культурах выполняют каменные орудия — единственный целостный, повсеместно представленный и хорошо диа-гностичный компонент «объективированной» культуры; комплексы каменных орудий как весьма устойчивые, «жесткие» системы с взаимосвязанными частями могут быть приняты в качестве основного этнического признака, этноразграничительного показателя (Любин В. П., 1977а, с. 203).

Археологическую культуру в эпоху палеолита можно, следовательно, определить как устойчивое сочетание признаков в типологии каменного инвентаря {Григорьев Г. П., 1972а; Абрамова 3. А., 1975а). Такое определение в общих чертах отражает взгляды большинства современных советских исследователей и принимается в основном авторами настоящего тома. Однако оно основано на способе выделения археологических культур и таким образом затрагивает только одну, «процедурную» сторону вопроса; вследствие этого, а также в силу своей обобщенности оно нуждается в ряде уточнений и оговорок. Прежде всего, «устойчивым сочетанием сходных типологических признаков» описываются и другие понятия, употребляемые в первобытной археологии (эпоха, путь развития, историко-культурная область); поэтому важно установить, какие именно признаки должны учитываться при выделении археологических культур, в какой мере они должны быть сходными для признания памятников одиокультурными. Эти и подобные вопросы конкретной методики выделения археологических культур в нашей науке находятся в стадии разработки, вызывая множество споров. Так, защищаемый И. И. Коробковым (1971) тезис о том, что различия каменных орудий синхронных стоянок, если в ряде случаев и объясняются их разнокультурностью, то во многих других случаях обусловлены не этим, а формами хозяйственной деятельности, практиковавшимися на том или ином поселении (ср. также: Binford S. В., 1972), подвергается критике большинством исследователей. Однако было бы опрометчивым вовсе сбрасывать подобные объяснения со счета.

Среди палеолитических стоянок, относящихся к мустьерской эпохе, а особенно к позднему палеолиту, удается выделить памятники, принадлежащие к одному времени и к одной культуре, но имеющие разное функциональное назначение: стоянки-мастерские, на которых производилась обработка камня, кратковременные охотничьи лагеря, долговременные поселения и т. д. (см. в частности, ч. II, гл. 2). Они различаются своими археологическими остатками. На страницах этой книги (см. ч. II, гл. 2, 3; ч. III, гл. 1) всесторонне обсуждаются критерии выделения различных культур мустьерского и позднепалеолитп-ческого времени, разные пути и методы такого выделения, спорность утверждений некоторых исследователей, касающихся существования тех или иных палеолитических культур. Как отмечает, в частности, Н. Д. Праслов (ч. II, гл. 3), следует очень осторожно подходить к выделению археологических культур на неполноценных материалах, остерегаясь принять поселения особого типа сохранности или своеобразные участки поселений за памятники особой исторической категории.

Вторая, очень важная и вместе с тем более сложная сторона проблемы археологической культуры — вопрос о содержании данного понятия. Мы подробнее остановимся на этом несколько ниже, здесь же отметим, что расхождения во взглядах различных специалистов по этому поводу тоже весьма велики. Намечаются две основные тенденции. Большинство исследователей используют понятия, выработанные в других науках об обществе («традиция», «этнос» и т. и.); другие же считают достаточным определение содержания на «чисто археологическом» уровне, через собственно археологические понятия, преимущественно через понятие «тип».

Едва ли правы те исследователи, которые предполагают изначальное существование палеолитических культур, начиная с олдувайской эпохи. Культуры — явление историческое, возникающее и развивающееся лишь па определенных этапах истории первобытного общества. Можно согласиться с

А. А. Формозовым, предостерегающим от того, чтобы ставить знак равенства между палеолитическими культурами и культурами эпохи неолпта и бронзы, а также подчеркивающим расплывчатый, нечеткий характер древнейших культурных различий. Отсутствуют основания для выделения в олдувайскую эпоху различных культур. Но уже в ашеле удается выделить своеобразные группы памятников, возможно, представляющие собой зарождающиеся культуры. В мустьерскую эпоху археологические культуры выступают отчетливее, а в позднем палеолите — еще более ясно.

В мустьерскую эпоху представлены также общности более крупного порядка, чем культуры, причем не территориальные. Они получили название линии развития (В. П. Любин), иначе — пути развития (Г. П. Григорьев), иначе — варианты (В. Н. Гладилин) и объединяют территориально разобщенные, однако близкие в технико-типологическом отношении индустрии3. Линии развития являются общими для обширных территорий Европы и Азии. Каждая из них включает большое количество мустьерских культур. В позднем палеолите они уже не наблюдаются. Общность, прослеживаемая внутри каждой линии развития (например, «типичное мустье», «мустье с ашельскоп традицией», «зубчатое мустье» п др.) иного характера, чем общность, наблюдаемая внутри той пли иной мустьерской культуры. Она не связана с этническими объединениями. Вероятно, ограниченность техническпх возможностей людей мустьерской эпохи обусловливала независимое возникновение на разных территориях сходных технических приемов. Известную роль могла играть и общность происхождения {Любин В. П., 1977а; Гладилин В. В., 1976).

В палеолите налицо и другие, тоже очень обширные, по уже территориальные единства. Это прежде всего исторпко-культурные области (этнокультурные области) — части ойкумены, у населения которых можно предполагать в силу общности социально-экономического развития, длительных связей и взаимного влияния сложились сходные культурно-бытовые (этнографические) особенности {Чебоксаров Н. И., Чебоксарова И. А., 1971). Наряду с ними существовали и природно-хозяйственные области (зоны), где сходные природные условия создавалп предпосылки для возникновения своеобразного хозяйственного уклада, отличающегося от хозяйственного уклада, представленного в соседних областях. Такое сходство природных условий и форм хозяйства сказывалось и на сходстве материальной культуры. Каждая из природно-хозяйственных областей могла включать несколько культур. Но общность этих культур объясняется уже не единством их происхождения и не существованием между ними историко-культурных связей, а сходством окружающей среды, образа жизни и хозяйства носителей данных культур.

Возникает вопрос, каково историческое содержание понятий культура палеолитического времени и историко-культурная область палеолита? Не надо забывать, что речь идет об этапах истории первобытнообщинного строя, когда только вызревал, а затем делал своп первые шаги родовой строй, основа всей первобытной истории. Вместе с родом только начинало возникать п племя. Поэтому простой перенос сюда расшифровки этих понятий, принятой для неолита и эпохи бронзы, был бы недопустим (Формозов А. А., 1977). Наиболее четко, как нам представляется, положения об историческом содержании понятия палеолитическая культура сформулировал па примере мустьерских культур Кавказа

В. П. Любин (1977а), развивающий здесь идеп А. Н. Рогачева (1957) о социальном и этнографическом содержании этого понятия. Палеолитические культуры, надо думать, отвечают территориально обособленным, самостоятельным, устойчивым производственным ячейкам этносоциального развития, которые объединялись силой родства, языка, социально-экономических установлений, осознанием членами этноса своего группового единства (Любин В. П., 1977а, ср.: Бромлей К). В., 1973). Каждая такая социальная и вместе с тем этническая ячейка вырабатывала у себя на основе предыдущего опыта отдельные специфические второстепенные детали техники и орудий, которые затем превращались в устойчивую техническую традицию, закреплялись и передавались по наследству из поколения в поколение. В мустьер-скую эпоху эти группы первобытных людей являлись еще предшественниками будущих племен, и таким образом, мустьерскпе археологические культуры не могут рассматриваться как племенные. Но позднепалеолитические культуры, вероятно, уже соответствовали племенам или группам родственных племен, ибо эндогамное племя возникает взаимосвязанно и одновременно с экзогамным родом. О более крупных этнических объединениях, папример, о союзах племеп или о народностях па ступени палеолита говорить не приходится. Историко-культурные (этнокультурные) области палеолита не отвечают каким-либо пусть даже неустойчивым этническим объединениям. Племепа (и предшествовавшие им более примитивные и расплывчатые этносоциальные группы), входившие в одну историко-культурную область, осуществляли между собой на протяжении очень длительных эпох эпизодические хозяйственные, технические и социальные связи, взаимное влияние, были близки по образу жизни, бытовому укладу, хозяйству. Быть может, часть их была связана и общим происхождением. Впрочем, следует иметь в виду, что не все культуры обязательно входили в какую-либо историко-культурную область. Последние образовывались не всегда.

Мы переходим теперь к краткому очерку истории изучения палеолита СССР и к еще более краткому вступительному обзору источников.

История изучения палеолита пашей страны насчитывает немногим более 100 лет. Начало ей было положено в 1871 г. открытием И. Д. Черским и

  • A. Л. Чекаповским палеолитических культурных остатков на территории Иркутска. За этой находкой последовали другие. В первую очередь следует назвать открытия Ф. И. Каминским (1873 г.) Гонцов-ской стоянки на Полтавщине, И. С. Поляковым (1879 г.) Костенковской стоянки (Костенкп I) на Дону, К. С. Мережковским (1879—1880 гг.) ряда палеолитических пещер п стоянок Крыма, И. Т. Савенковым (1883—1884 гг.) нескольких стоянок на Афонтовой горе у Красноярска, В. В. Хвойкой (1893 г.) Кирилловской стоянки в Киеве, Ф. К. Волковым (1908 г.) Мезпнской стоянки на Десне. Приведенный перечень пе является исчерпывающим, но охватывает наиболее важные, сыгравшие значительную роль в развитии отечественной науки, работы. Открытия в большинстве случаев сопровождались раскопками. В отдельных случаях последние производились систематически, в течение нескольких лет. Так, в 1894—1900 гг. исследовалась
  • B. В. Хвойкой Кирилловская стоянка, а в 1909— 1916 гг. Ф. К. Волковым п его учениками — Мезпн. Большое значение имели и проведенные в 1914— 1915 гг. при ближайшем участии В. А. Городцова новые раскопки Гонцов (Городцов В. А., 1926).

В целом объем полевых работ по палеолиту (разведки, сбор подъемного материала, наблюдение за хозяйственными и строительными земляными работами, раскопки) был в дореволюционной России очень незначительным. Этот раздел археологии, как тесно связанный с материалистическим естествознанием, не пользовался почетом в официальной русской дореволюционной археологической науке. В результате к 1917 г. на территории России было известно менее двух десятков палеолитических местонахождений; степень исследованности каждого из них являлась очень небольшой. Все же разрозненными полевыми работами небольшого масштаба, организовывавшимися самыми разными научными установлениями. а часто усилиями отдельных археоло-гов-эптузпастов, действовавшпх на свой страх п риск, без чьей-либо поддержки, было доказано заселение ряда территорий Европейской России. Украины, Крыма, Кавказа. Сибири палеолитическими людьми, выявлены разные типы памятников, успешно разрабатывалась методика раскопок палеолитических поселений, обнаружены замечательные произведения палеолитического искусства. Именно в эти предреволюционные десятилетия положено начало комплексному исследованию палеолитических памятников с участием геологов и палеозоологов. Были созданы предпосылки для сложения отечественной школы изучения палеолита.

Полевые работы в дореволюционной России по палеолиту подытожены известной, очень тщательно составленной сводкой А. А. Спицына (Спицын А. А., 1915). явившейся, по образному выражению

  • C. Н. Замятнина, своего рода сигналом о бедственном состоянии у нас этой отрасли археологического знания (Замятнин С. Н., 1946). Работа А. А. Спицына не претендовала на обобщения. Последние вышли из-под пера Ф. К. Волкова (Волков Ф. К., 1913). Ф. К. Волков не смог дать правильной оценки ряду выдающихся достижений русских и украинских исследователей палеолита. Его работы содержат ошибки. Но в то же время он много сделал для внедрения в отечественную науку о палеолите строгих научных требований, для ознакомления русских и украинских археологов с передовыми в ряде отношений методами изучения палеолита, выработанными во Франции, наконец, для борьбы с дилетантизмом. Учениками Ф. К. Волкова являлись создатель советской школы изучения палеолита П. П. Ефименко, а также один из самых крупных советских палеолито-ведов Г. А. Бонч-Осмоловский.

После Великой Октябрьской социалистической революции исследования по палеолиту СССР развернулись очень широко. Уже за период с 1917 по 1941 г. они дали крупные результаты. Количество палеолитических памятников, известных на территории СССР, превысило 300. Были ликвидированы многочисленные белые пятна на карте палеолита СССР, открыты местонахождения, более древние, чем мустьерские {Замятин С. Н., 1937а), обнаружены погребения и костные остатки ископаемых людей, как неандертальцев, так и позднепалеолитических {Бонч-Осмоловский Г. А., 1940; Окладников А. П., 1949; Герасимов М. М., 1931). Целые группы стоянок и пещер подверглись систематическим, планомерным раскопкам с участием представителей естественнонаучных дисциплин {Бонч-Осмоловский Г. А., 1934; Сосновский Г. П., 1934). Были созданы обобщающие труды, посвященные геологии и фауне палеолита СССР {Мирчинк Г. Ф., 1934; Громов В. И., 1948).

Переломными в развитии отечественного палеолитоведения явились конец 20-х и начало 30-х годов. Это был период марксистско-ленинской перестройки советской археологической науки, превращения ее в науку историческую. Советские псследователи поставили перед собой задачу изучать палеолитические памятники не как места залегания каменных и костяных орудий и остатков ископаемой фауны, а как источники воссоздания истории первобытнообщинного строя. Эта задача вызвала к жизни новую методику раскопок древних поселений, а последняя привела в свою очередь к обнаружению и расшифровке остатков разнообразных палеолитических жилищ {Замятин С. И., 1935а; Ефименко П. П., 1931, 1934; Воеводский М. В., 1948). Тем самым советские исследователи заняли ведущее положение в мировой науке о палеолите. Одновременно с этим в 30-х годах был ликвидирован разрыв между историей первобытной культуры и социологией, с одной стороны, и археологией палеолита, с другой. Вместе с этнографами и антропологами советские палеолитоведы создали разработки периодизации ранних этапов развития первобытнообщинного строя и примерного сопоставления их с эпохами каменного века {Ефименко П. П., 1953; Замятин С. Н., 1961а).

Необходимо отметить и недостатки в исследованиях советских специалистов по палеолиту 30-х годов. Это — увлечение социологизаторскими схемами, недостаточный учет конкретного исторического своеобразия различных палеолитических памятников и их групп. Одпако эти ошибки не повели к какому-либо умалению полевых работ. Показательно, что такие, получившие всемирную известность палеолитические памятники, как Яштух, Тешик-Таш, Костенки I, Костенки IV, Тимоновка, Чулатово, Пушкари, Елисеевичи, Мальта, Буреть и многие другие, были открыты или же подверглись широким раскопкам именно в это предвоенное десятилетие.

К числу крупнейших достижений советской довоенной науки о палеолите следует отнести выпуск двух первых изданий фундаментального труда II. П. Ефименко (1934, 1938), ставшего на ряд десятилетий настольной книгой для всех исследователей каменного века и историков первобытного общества, равно как и создание трехтомной и по сей день являющейся образцовой монографии Г. А. Бонч-Осмо-ловского о гроте Кинк-Коба {Бонч-Осмоловский Г. Л., 1940, 1941, 1954; последний том опубликован посмертно) .

В период Великой Отечественной войны советская наука о палеолите понесла тяжелые утраты (гибель последователей, разорение памятников и коллекций). Но уже в 1945 и 1946 гг. как полевые, так и обобщающие теоретические работы развернулись в очень широких размерах и успешпо продолжаются по сей день.

За отрезок времени с 1945 по 1983 г. авторитет отечественной школы изучения палеолита закрепился как в советской, так и в мировой археологической науке.

Для характеристики исследований послевоенных десятилетий показательно то, что в настоящее время на территории СССР известно свыше 1000 палеолитических памятников. Они теперь открыты практически во всех частях Советского Союза. Давние слова А. А. Спицына: «Неолита пет там, где его не ищут», становится возможным в значительной степени распространять и на палеолит. Впервые установлено заселение палеолитическими людьми территории Армении, Азербайджана, Туркмении, Таджикистана, Казахстана, Приморья, Крайнего Севера пашей страны, включая бассейны Печоры и Алдана, Камчатку. Тщательно раскопаны сотнп палеолитических стоянок н пещер с хорошо выраженным культурным слоем, сохранившим фаунистические остатки. Но главное не этот количественный и территориальный рост, а усовершенствование методов исследования, постановка и разрешение ряда новых историко-археологических проблем, гораздо более высокий, чем в предвоенные десятилетия, уровень использования палеолитических памятников как исторических источников. Есть все основания говорить о качественно новом этапе развития советской науки о палеолите.

Останавливаясь более подробно на характерных признаках этого этапа, следует назвать комплексность исследований, гораздо более широкое привлечение к ним представителей естественно-научных дисциплин, глубокое внимание, уделяемое палеоэкологии (ПРПО, 1969; ПЧПС, 1974; ПДЧ, 1977; Археология и палеогеография… 1978). Резко увеличилось число древне- и позднепалеолитических памятников и их групп, всесторонне, комплексно исследованных при ближайшем участии геологов, палеопедологов, палеозоологов, палеоботаников и других специалистов. К таким памятникам относятся стоянки Поднестровья {Черныш А. П., 1959; Иванова И. К., 1959; Многослойная…, 1977), Костенковские поселения {Рогачев А. И., 1957; Лазуков Г. И., 1957; Величко А. А., 1963). стоянки Десны {Величко А. А., Грехова Л. В., Губонина 3. И., 1977), Сунгирь {Сукачев В. И., Громов В. И., Бадер О. Н., 1966), Ку-дарение пещеры {Любин В. П., 1980), стоянки и местонахождения Средней Азии (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973), берегов Енисея (Абрамова 3. А., 1979 а, б; Цейтлин С. М., 1979) и многие другие. С этим же связано распространение при изучении палеолитических памятников метода радиоуглеродного датирования. Как известно, он начал широко применяться в зарубежной археологии с 1949 г. Еще в 60-х годах советская археология существенно отставала в данной области от археологической науки в ряде зарубежных стран. За последнее десятилетие разрыв значительно уменьшился. Для многих стоянок и их групп полечены целые серии проверенных радиоуглеродных дат (Проблемы абсолютного датирования, 1972; Геохронология СССР, 1974; Геохронология четвертичного периода, 1980). Все же пока еще нельзя утверждать, что радиоуглеродные даты стали основой хронологии и периодизации палеолита СССР. Они должны стать такой основой в более или менее близком будущем.

Особенно успешно продолжала развиваться за прошедшие три десятилетия выработанная советскими исследователями палеолита и оказавшая большое влияние на мировую археологическую науку методика раскопок поселений. Б результате в настоящее время на территории СССР открыты и опубликованы многие десятки разнообразных палеолитических жилищ и их групп (Рогачев А. Н., 1959; 1970). Доказано существование долговременных жилищ в мустьерскую эпоху (Черныш А. П., 1965). Проделана большая работа по выявлению разных типов поселений п их составных частей и деталей (очагп, места обработки камня и др.).

Одним из центральных разделов палеолитоведения всегда являлось и является в наши дни изучение каменных и костяных орудий. В этой области следует прежде всего назвать созданные советской археологической наукой трасологические методы, изучение назначения первобытных орудий по следам изношенности, сохранившимся на их поверхности (Семенов

С. А., 1957; 1968). Археологическая трасология — иначе функцпология каменного века — начала вырабатываться еще в конце 30-х годов, по расцвет ее относится к послевоенным десятилетиям. В настоящее время она широко дополняется и проверяется экспериментальными исследованиями, представляющими собой, как можно полагать, одну из наиболее удачных и перспективных форм научного моделирования в изучении каменного века. В области экспериментальных, а особенно трасологических исследований техники каменного века советская наука занимает ведущее положение среди зарубежных археологических школ.

Было бы ошибочно противопоставлять трасологию типологии каменных орудий или отрывать одну от другой. Если в индивидуальной исследовательской практике отдельных специалистов по палеолиту можно наблюдать иногда недооценку трасологии при чрезмерном внимании, уделяемом типологии, или же обратное явление, то в целом советской науке о палеолите это чуждо. Наряду с трасологическими и экспериментальными исследованиями советские археологи, особенно за последние полтора десятилетия, успешно исследовали проблемы типологии палеолита. Разрабатывались проблемы галечных орудий, зубчатого мустье, леваллуа, поздпепалеолитичесцих орудий, разных особенностей техники раскалывания кремня и ретуши, разновидностей отщепов, пластин и нуклеусов (Любин В. П., 1965; Ранов В. А., 1971; Сулейманов Р. X., 1972; Абрамова 3. А., 1971; 19726; Гладилин В. Н., 1976). В значительной степени именно с этими разработками были связаны вообще методические и методологические исследования: опыты обоснования и развития типологического метода, разработки системы основных понятий и т. д.

Важным достижением советской науки о палеолите, характеризующим послевоенный этап ее развития, явилось установление существования в позднем палеолите ряда культур (Рогачев А. Н., 1957). Эти культуры были частично одновременны одни другим к развивались в сложных взаимоотношениях. Затем было доказано наличие различных культур еще в мустьерскую эпоху древнего палеолита (Любин В. П., 1977а). В настоящее время оживленно обсуждаются вопросы выделения культур в ашеле. Можно констатировать, что несколько упрощенные, прямолинейные представления о палеолите 30—40-х годов, в которых на первый план выступало автохтонное развитие техники, хозяйства и культуры, и только оно, сменились конкретно-историческими разработками, выявляющими происхождение и взаимодействие разнообразных палеолитических культур во всем их своеобразии.

Точно так же, как трасология не означает отрицания типологии каменных орудий, изучение палеолитических культур в их взаимных отношениях, передвижениях и развитии не означает отказа от социологии палеолита. Последние десятилетия советские археологи продолжали настойчиво работать над реконструкцией общественных отношений эпохи палеолита, в частности над проблемой значимости разных категорий палеолитических культурных остатков для подобной реконструкции (Ефименко П. П., 1953; Окладников А. П., 1968; Григорьев Г. П., 1972; Бо-рисковский П. И., 1979). Подвергся пересмотру вопрос о первобытном стаде и о материнском роде, об эпохах палеолита, которые могли бы отвечать этим стадиям развития первобытнообщинного строя.

Послевоенный этап советской науки о палеолите ознаменовался также крупными сдвигами в области изучения памятников первобытного искусства и погребального культа. В первую очередь следует назвать открытие палеолитической живописи Каповой пещеры (Бадер О. Н., 1965), росписей на костях Мези-на и Межиричей (Шовкопляс И. Г., 1965; Пидоплич-ко И. Г., 1976), новых разнообразных женских статуэток в Костенках I (А. Н. Рогачев, Н. Д. Праслов), Авдееве (М. В. Воеводский, М. Д. Гвоздовер, Г. П. Григорьев), Гагарине (Л. М. Тарасов) и Хоты-леве II (Ф. М. Заверняев). Единственная из национальных археологических школ, советская школа изучения палеолита создала исчерпывающий свод памятников палеолитического искусства, открытых на территории СССР (Абрамова 3. А., 1962). Если до 1941 г., помимо мустьерских погребений Киик-Кобы и Тешик-Таша, на территории СССР было известно только одно позднепалеолитическое погребение в Мальте, то в настоящее время весьма богатые и выразительные группы памятников позднепалеолитического погребального культа изучены в Костенковских стоянках и в Сунгире.

После краткого очерка истории изучения палеолита СССР мы перейдем теперь к источниковедческим вопросам, к современному состоянию изученности памятников этой эпохи на территории нашей страны. Достижения отечественной науки о палеолите впечатляющи. Но это не должно заслонять от нас те вопросы и проблемы, которые исследованы недостаточно или для разрешения которых наука не располагает удовлетворительными материалами.

Территории нашей страны, которые могли быть обитаемы в палеолите, но где достоверные и выразительные памятники этих эпох не обнаружены или почти не обнаружены, немногочисленны и относительно необширны. К ним относятся среднее течение Волги между Саратовом и Горьким и непосредственно прилегающие к нему с запада, востока и севера районы, а также Западная Сибирь к северу от Алтая. Несколько более многочисленны территории, где открыты памятники ограниченного хронологического диапазона, относящиеся лишь к определенным, ограниченным эпохам палеолита, тогда как пещеры, стоянки, местонахождения других эпох не представлены или представлены очень слабо. Так, в Крыму и в Средней Азии открыто много выразительных памятников мустьерской эпохи, в то время как поздний палеолит известен очень плохо. В Казахстане хорошо, многочисленными богатыми местонахождениями представлен ашель, а мустьерские и позднепалеолитические памятники бедны и невыразительны. Палеолитические памятники Приморья очень немногочисленны и, как правило, не содержат фаунистических остатков. Между Воронежем и Курском на юге и Владимиром на севере известно много поздпепа-леолитпческих поселений, в то время как мустьерские отсутствуют, хотя и хорошо представлены к северо-западу от Курска, в районе Брянска, на Десне. Особенностью подобных белых пятен и абсолютных п относительных, хронологических, является то, что в процессе полевых изысканий они сравнительно быстро сужаются пли исчезают. Поэтому, как нам представляется, и приведенный здесь их краткий перечень имеет в значительной степени преходящий характер.

Сложнее обстоит дело с вопросом о находках древнейших, относящихся к олдувайской и ашельской эпохам, остатков человеческой культуры. Проблема эта специально рассматривается ниже (часть II. гл. 1). Здесь отметим лишь, что в СССР отсутствуют хорошо стратифицированные комплексы каменных орудий, более древние, чем ранний ашель. Следует ли ожидать в дальнейшем в южных районах нашей страны открытия олдувайских остатков, или же первые люди здесь появились только в ашеле,— вопрос этот не может в настоящее время считаться окончательно решенным.

Речь шла о количественных проблемах — территориальных и хронологических. Менее благополучно обстоит дело, если перейти к качеству имеющихся налицо палеолитических памятников СССР, к тому, насколько полными и всесторонними они являются и насколько полно и всесторонне они исследованы и опубликованы. В понятие полноты и всесторонности памятника мы включаем в первую очередь связанность его с хорошо выраженным и хорошо сохранившимся культурным слоем, содержащим фаунистические остатки, поддающиеся геологической датировке и доставившем радиоуглеродные даты. Сюда же относится наличие на памятнике нескольких перекрывающих друг друга разновременных культурных слоев. Наконец, в это же понятие входит связанность с памятником хорошо сохранившихся и поддающихся расшифровке древних хозяйственных и жилищно-бытовых комплексов, произведений искусства, палеоантропологических остатков.

Ашель представлен на территории СССР только пятью полноценными пещерными памятниками с хорошо выраженным культурным слоем, включающим фаунистические остатки. Это — Кударо I и III, Цонская и Азыхская пещеры на Кавказе и Выхва-тинцы в Молдавии. Остальные ашельские памятники — богатые местонахождения, доставившие большие серии выразительных каменных изделий, но без сопровождающих фаунистических остатков и большей частью залегающих на поверхности земли (Са-тани-Дар, Яштух, Житомирская стоянка, Королеве и многие другие), или же аналогичные бедные местонахождения и находки единичных каменных изделий. Подобные местонахождения в ряде случаев геологически датируются, но эти даты не являются бесспорными. Радиометрические цаты, в том числе и для пещерных памятников, отсутствуют, так как ашель располагается как раз в промежутке между диапазонами применения калий-аргонового и радиоуглеродного методов абсолютного датирования.

Гораздо лучше представлена мустьерская эпоха, все ее подразделение. Сюда относится большое число выразительных пещер и поселений под открытым небом с хорошо выраженным культурным слоем, включающим фаунистические остатки, геологически датируемым и доставившим радиоуглеродные даты. Многие являются многослойными, содержат несколько мустьерских культурных слоев. Некоторые сохранили остатки жилых сооружений. Несколько мустьерских памятников Крыма и Кавказа и один Узбекистана доставили выразительные палеоантропологические остатки. Единичные человеческие остатки происходят п из отдельных мустьерских памятников Приазовья.

Памятники, непосредственно сменяющие мустьерские, относящиеся к самому началу позднего палеолита, являются в СССР немногочисленными, и хронологическое их положение небесспорно. Это связано не с безлюдностью обширных земель в начале позднего палеолита, а в значительной степени с отсутствием общепризнанной устоявшейся общей периодизации позднего палеолита СССР, которая охватывала бы не только бассейны некоторых крупных рек, отдельные регионы, а широкие территории, скажем, от Белоруссии до Урала и от Урала до Приморья. Такая общая периодизация только вырабатывается.

Зато поздний палеолит в целом представлен в СССР хорошо, большим числом полных и всесторонних памятников, в том числе и многослойных. В ряде поселений сохранились и тщательно изучены выразительные хозяйственно-бытовые остатки. Многие десятки памятников доставили радиоуглеродные даты. Все же последних относительно мало, и пока еще в этом отношении палеолит СССР уступает палеолиту Центральной и Западной Европы. Относптельно мало и палеоантропологических остатков.

Если говорить о современном состоянии изученности палеолита СССР, то, пожалуй, наиболее узким местом остается монографическая комплексная всесторонняя публикация палеолитических поселений. Еще многие богатые и раскопанные в больших размерах памятники, начиная с таких классических, как Тимоновка I, Елисеевичи, стоянка Талицкого, Самаркандская стоянка, Мальта, остаются монографически неопубликованными, что, естественно, затрудняет дальнейшее развитие исследований по палеолиту СССР.

Для археологии палеолита, как, впрочем, и для других разделов археологической науки, характерно наличие многих спорных положений. Наука о палеолите развивается в оживленных дискуссиях. Горячие споры идут не только между представителями передового марксистско-ленинского мировоззрения, с одной стороны, и буржуазными учеными, с другой, но и внутри советской школы изучения палеолита, среди исследователей, стоящих на позициях марксизма-ленинизма. Многие проблемы палеолита не имеют единого решения. Исследователи дают на них неодинаковый ответ. В ходе дискуссий, порой многолетних, одни спорные моменты снимаются и устанавливаются общепризнанные положения, но вместе с тем возникают новые спорные вопросы. Это нормальный процесс развития науки. Речь, разумеется, идет не о разногласиях между профессионалами и дилетантами, а о концепциях, которые, будучи спорными, вместе с тем допустимы на профессиональном научном уровне, которые имеют хождение на равных правах.

Подобные расхождения по отдельным вопросам имеются и между авторами настоящей книги. Они, эти расхождения (их сравнительно немного), отражают состояние современной советской и зарубежной науки о палеолите. Мы уже останавливались на таких спорных моментах, когда шла речь о периодизации палеолита (вопрос о среднем палеолите), о критериях выделения палеолитических культур и других подразделений. Имеются расхождения в применении отдельных археологических терминов и в датировке некоторых памятников. Наглядный пример последних — вопрос о возрасте известного древнепалеолитического местонахождения Сатани-Дар в Армении, датируемого Н. Д. Прасловым (ч. II, гл. 1) ранним ашелем, а В. П. Любиным (ч. II, гл. 2) — в основном концом ашеля.

Авторы и редакция тома не считали целесообразным сглаживать, нивелировать подобные единичные расхождения, превращая книгу в нечто безликое и обтекаемое. Столкнувшись на страницах одного труда с отдельными случаями разной трактовки тех или иных проблем, читатель лучше ознакомится с современным состоянием науки о палеолите, сможет ближе подойти к лаборатории исследователя. Но в тексте в соответствующих местах сделаны оговорки для того, чтобы спорное в действительности положение не выглядело как единственно существующее и единственно возможное.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Геологические и палеогеографические рамки палеолита. Развитие природной среды на территории СССР и проблемы хронологии и периодизации палеолита

Глава первая Геологические и палеогеографические рамки палеолита

Глава вторая Развитие природной среды на территории СССР в антропогене и проблемы хронологии и периодизации палеолита

Глава первая Геологические и палеогеографические рамки палеолита

Замечательные открытия по палеолиту на территории Старою Света, сделанные в последние 25— 30 лет, значительно изменили наши представления о времени появления на Земле ископаемого человека и его предков, о возникновении сознательной деятельности и о стратиграфическом положении отдельных этапов развития человеческой культуры. Эти открытия внесли существенные коррективы не только в археологию, но и вызвали большую перестройку стратиграфических схем кайнозойской эры, особенно ее последних периодов — плиоцена и плейстоцена {Марков К. К., Величко А. А., Лазуков Г. И., Николаев В. А., 1968; Иванова И. К., 1965; Величко А. А., 1973). Под давлением многочисленных фактов, в ряду которых археологические имеют немаловажное значение, сейчас значительно расширены хронологические рамки четвертичного периода, или квартера. Еще совсем недавно к новейшему геологическому периоду Земли — плейстоцену относили отложения, сформировавшиеся со времени начала гюнцского похолодания, которое в абсолютном летоисчислении датировалось в 800—900 тысяч лет тому назад. На этом рубеже проводили нижнюю границу плейстоцена или ледникового периода (рис. 1).

Для обозначения последнего геологического периода в истории Земли используется несколько равнозначных терминов, которые являются практически синонимами: квартер, четвертичный период, плейстоцен, новейший период, ледниковый период. Употребление этих терминов не обусловлено особым смыслом, и поэтому их следовало бы заменить единым общепринятым, который больше бы отражал суть данного геологического отрезка времени. Еще в 1922 г. выдающийся русский геолог А. П. Павлов предложил название «антропогеновый период (система)», поскольку появление человека было совершенно новым событием в истории Земли, явившимся ярким примером неповторимости эволюции природы {Павлов А. П., 1922). Советские геологи предлагают закрепить это название решением Международного геологического конгресса. Однако пока по-прежнему употребляются различные термины, которым отдают предпочтение те или иные геологические школы и которые нужно рассматривать как синонимы.

В 1948 г. на Лондонском международном геологическом конгрессе было рекомендовано проводить нижнюю границу четвертичного периода под континентальными виллафранкскими отложениями в долине р. Арно в Италии, синхронными морскому ка-лабрию. Морские слои калабрия, по-видимому, соответствуют апшерону понто-каспийской области в СССР. Виллафранк был разделен сначала на два горизонта: верхний и нижний, а затем — на три. В СССР с виллафранком сопоставляют отложения с так называемым хапровским фаунистическим комплексом {Громов В. И., Краснов И. И. и др., 1961), который В. И. Громов предложил относить к «эоплейстоцену» {Громов В. И., 1960).

Не вдаваясь глубоко в дискуссию по хронологическим рамкам четвертичного периода, состояние которой отражено в большом количестве специальных работ {Иванова И. К., 1965; Лаврушин Ю. А., 1966; Краснов И. И., Никифорова К. В., 1973 и др.) отметим, что для археологии этот вопрос имеет большое практическое значение, так как только на основе геологической стратиграфии возможно построение хронологической канвы археологических эпох в разных районах и их корреляция между собой.

Открытия в Олдувайском ущелье в Восточной Африке прогрессивных форм гоминид вместе с примитивными галечными изделиями, датируемыми калий-аргоновым методом в 1,75 млн. лет и в долине Омо в Эфиопии с возрастом более 2 млн. лет, удрев-нили нижнюю границу появления человека и его культуры более чем в два раза по сравнению с рубежом, который определялся раньше примерно в 800 тыс. лет. Следовательно, учитывая такой важный момент, как возникновение труда и сознания, целесообразно нижнюю границу антропогена опустить под верхний виллафранк, с которым связаны наиболее древние находки примитивных каменных изделий ископаемых гоминид. Для археологов антропоген начинается с момента изготовления первых, хотя и очень примитивных, но осознанных орудий труда. Биостратиграфические и климатостратиграфические данные {Громов В. И., и др., 1969) также указывают на то, что нижняя граница антропогена или четвертичного периода должна быть отнесена на уровень около 2 млн. лет {Никифорова К. В., Краснов И. И. и др., 1977, с. 200).

Основываясь на самых различных показателях изменений природных условий антропоген предложено подразделять на два яруса — эоплейстоцен и плейстоцен. К эоплейстоцену относят апшеронские отложения на территории нашей страны. Граница между эоплейстоценом и плейстоценом проводится под основанием кромера по североевропейской стратиграфической шкале или под основанием тираспольских отложений в Восточной Европе на уровне около 700 тыс. лет. Наиболее изученный отрезок времени от 700 тыс. лет назад до 10 тыс. лет назад подразделяется на нижний, средний и верхний плейстоцен. Нижний плейстоцен охватывает кромерские лесные слои и эльстерское или миндельское похолодание. Средний плейстоцен начинается большим миндель-рисским межледниковьем (голыптейн), которому в Восточной Европе соответствует лихвинский горизонт и заканчивается рисским оледенением, стадией варта по североевропейской шкале или московским оледенением (стадией на территории Восточной Европы). К верхнему плейстоцену относятся рисс-вюрмские (-мику-линские-эемские) межледниковые отложения и последнее вюрмское или валдайское оледенение (см. рис. 1).

Используемая здесь схема подразделения антропогена пока не является общепринятой. Среди геологов идут большие дискуссии по вопросам проведения тех или иных границ. Международный союз по изучению четвертичного периода (INQUA) придает большое значение выработке единой унифицированной схемы подразделения последнего этапа в истории Земли. С этой целью выделено несколько международных комиссий, которые специально разрабаты

 

Рис. 1. Хроностратиграфическая схема антропогенных отложений Европейской части СССР и корреляция с другими регионами.

Составлена по материалам К. В. Никифоровой, И. И. Краснова, Л. П. Александровой, Ю. М. Васильева, Я. А. Константиновой, А. Л. Чепалыги, Н. В. Кинд с изменениями и дополнениями Н. Д. Праслова

 

 

 

вают те или иные спорные вопросы. Работа этих комиссий находит отражение в большом количестве публикаций. Здесь нет необходимости говорить о всех сложностях, которые возникают у исследователей при установлении той или иной границы. Для нас важно то, что природа за этот отрезок времени претерпела значительные изменения, которые нашли отражение в геологической летописи Земли на разных территориях, и эти изменения поддаются стратиграфическому и палеогеографическому изучению.

Стратиграфический анализ природных условий антропогена, широко использующий палеогеографические методы, отличается от стратиграфических исследований более отдаленных геологических эпох. Это объясняется не только тем, что антропоген наиболее короткий и наиболее близкий к современности геологический период, но главным образом тем, что в нем произошли крупнейшие изменения всех компонентов природы — рельефа, осадконакопления, климата, флоры, фауны и человека. Считается, что общими причинами всех этих изменений были тектонически обусловленные преобразования поверхности земли и ее преобразование, обусловленное солнечной радиацией {Марков К. К., 1965).

Большинство геологов и палеогеографов считает, что главной чертой антропогенового периода является повсеместное похолодание климата. В результате активных тектонических поднятий происходило направленное, нараставшее похолодание всей поверхности 3$мли. Как полагают К. К. Марков и А. А. Величко, оно развивалось в сто раз скорее, чем в предшествующий период, в плиоцене {Марков К. К., Величко А. А., 1967). Одновременно с усилением похолодания происходило изменение увлажненности поверхности Земли. Хотя похолодание было повсеместным, на разных территориях оно было различным пли разномасштабным. По сравнению с современными температура колебалась от 4 до 60°. Однако, если похолодание было однонаправленным, то изменения увлажненности были разнонаправленны. Некоторые территории суши еще более увлажнялись, на других происходило усыхание {Величко А. А., 1973).

Значительной особенностью антропогена является также ритмичность изменений природных условий. На фоне направленного процесса развития природы четко фиксируются изменения, заключавшиеся в повторном чередовании похолодания и потепления климата. Причем установлено, что эти колебания подчинены общему направленному процессу похолодания. Каждое последующее межледниковье было более холодным, чем предшествующее, так же, как более молодое оледенение было более суровым. А. А. Величко (1973) убедительно показал, что наиболее низкие температуры приходятся по времени на вторую половину валдайского оледенения, выделявшегося А. И. Москвитиным в самостоятельное осташковское оледенение. Хотя это оледенение занимало меньшую площадь, чем предшествующие (см. рис. 2), оно было наиболее суровым. В этом отчетливо проявляется, что похолодание и оледенение не совсем одно и то же. В период похолодания увеличивается континентальность климата, что, естественно, не способствует разрастанию ледника.

Отмеченные причины накладывались на разнообразие поверхности Земли, и поэтому в зависимости от местных географических условий общие закономерности проявлялись по-разному. Вот почему разработка стратиграфических схем для разных территорий требует максимального применения всех современных методов, используемых для палеогеографического анализа. Особенно большую роль должны играть данные, полученные независимыми друг от друга методами, что повышает достоверность выводов.

До недавнего времени основу палеогеографического анализа составляли наиболее разработанные био-стратиграфические методы исследований — палеофау-нистический и палеоботанический. Сравнительно недавно стал широко применяться палеопедологический метод. При изучении вещественного состава отложений наряду с традиционным минералогическим широкое применение получил и микроморфологический метод. Несомненное значение имеют исследования различных деформаций породы, особенно вызванных криогенными процессами {Величко А. А., 1965).

В изучении рыхлых отложений антропогена особое место занимают методы абсолютной геохронологии, так как при их помощи можно создать единую надежно обоснованную стратиграфическую шкалу, которая позволит проводить корреляцию различных литологических и фациальных свит, удаленных друг от друга, и более надежно восстанавливать общие палеогеографические явления. Сейчас широко применяются палеомагнитный, термолюминесцентный и несколько методов ядерной геохронологии для установления возраста отложений. К сожалению, пока пет ни одного метода геохронологии, который бы удовлетворял полностью требования исследователей антропогена. Даже примененные в комплексе они пока не позволяют получить даты по большей части континентальных отложений. Большие трудности представляет выбор материала для получения датировок ант-ропогеновых осадков. Необходим один или какое-то строго ограниченное количество методов, которые позволили бы получать даты во всем возрастном диапазоне антропогена и при которых для датировок мог бы использоваться широко распространенный в отложениях любого генезиса материал. Даже такой распространенный и, казалось бы, надежный метод, как радиоуглеродный ограничен из-за того, что материалом для датировок по изотопу С/‘ служат только карбонатные и органические образования, которые практически не встречаются в таких отложениях, как ледниковые, флювиогляциальные, склоновые и др. Другие методы еще более ограничены в выборе материала для датирования.

Несмотря на отмеченные трудности, сейчас постепенно внедряются в практику радиоуглеродный, калий-аргоновый, уран-ториевый, рубидий-стронциевый, иониево-радиевый и другие методы.

К сожалению, следует отметить, что радиоуглеродный метод может применяться только в ограничен-

Рис. 2. Границы покровных плейстоценовых оледенений, морских трансгрессий и регрессий в Европейской части СССР 1 — граница распространения валдайского оледенения; 2 — граница московской стадии оледенения; 3 — граница днепровского оледенения; 4 — горное оледенение Кавказа; 5 — граница современной зоны вечной мерзлоты; 6 — граница распространения раннехвалынской трансгрессии; 7 — границы верхнехвалынской трансгрессии; 8 — русла рек во время но-воэвксинской регрессии

ном хронологическом диапазоне — до 60—70 тыс. лет, да и то к датам свыше 35—40 тыс. лет необходимо относиться очень осторожно, поскольку они на пределе. Хорошо разработанный калий-аргоновый метод дает надежные даты только для эпох, имеющих древность свыше 400 тыс. лет. Применение иониевого метода позволяет охватить интервал времени от 60— 70 тыс. лет до 400—500 тыс. лет, но этот метод еще слабо разработан. В результате большие промежутки времени остаются неохваченными. Довольно относительны значения палеомагнитного или термолюминесцентного методов, и их данными приходится пользоваться лишь в силу отсутствия других результатов.

Изложенное выше показывает, насколько сложно создание единой унифицированной схемы подразделения антропогеновой эпохи. Тем не менее выработка такой схемы крайне необходима. Без нее трудно увязывать отдельные этапы развития человека эпохи палеолита и его культуры, следы которых находят в различных регионах, порой значительно удаленных друг от друга. А это значит, что трудно понять и общие закономерности в развитии древнего человечества.

Памятники эпохи палеолита, появившись вместе с первыми орудиями труда более 2 млн. лет тому назад,( очерчивают нижнюю границу этой самой длительной археологической эпохи. Вместе с новыми открытиями граница уточняется и имеет тенденцию к постепенному удревнению. Однако это решается главным образом на территориях за пределами нашей страны. Наиболее ранние памятники на территории СССР не древнее нижнего плейстоцена и даже, может быть, его конца. В эоплейстоценовых отложениях пока нигде не встречено достоверных следов ископаемого человека. Но, начиная с миндельского времени, количество палеолитических памятников постепенно возрастает, и расцвет их приходится на эпоху последнего оледенения, особенно на его вторую половину — от 35 тыс. лет назад. Палеолитические памятники этого времени в большом количестве известны на широком пространстве Северной Евразии; изучены они значительно лучше чем памятники других эпох.

Вопрос о верхней границе палеолитической эпохи не так прост, как кажется на первый взгляд. По общепринятому и широко распространенному мнению, палеолит заканчивается с наступлением современной геологической эпохи — голоцена. С началом геологической современности наступает эпоха среднекаменного века, или мезолита. В предложенной схеме мы придерживаемся такой точки зрения. Однако при решении этого вопроса возникают следующие сложности. Первая заключается в том, что начало геологической современности должно быть определено хронологически, а не палеогеографически. В южных районах, далеко отстоящих от края деградирующего ледника, природные условия, близкие современным, могли установиться несколько раньше, чем на севере, где еще продолжало сказываться дыхание ледника. Вторая сложность заключается в распознании адаптации древнего человека и его культуры к резко изменившимся условиям. Всюду ли характер культуры человека одинаково изменялся, в одном направлении через аналогичные формы приспособления к новым условиям, или реакция была различной? До сих пор остается дискуссионным вопрос об отнесении некоторых североевропейских памятников к палеолиту или мезолиту. Вспомним мнение П. П. Ефименко (1953, с. 630) и М. В. Воеводского (1934), касающееся возраста памятников свидерского типа. Появившись в позднеледниковье (Schild R., 1975), они, судя по всему, сохраняются и в раннем голоцене на территории Прибалтики. На основании типологического анализа они относятся к палеолиту, т. е. сопоставляются с позднеледниковыми памятниками Польши. Но от этого они не становятся такими же и по возрасту. Перед нами один из примеров, когда не фиксируется четкая граница.

Общепризнанным считается, что эпоха мезолита характеризуется микроинвентарем с включением геометрических форм. Такие типы каменных индустрий на Ближнем и Среднем Востоке возникают более 10 тыс. лет тому назад, т. е. раньше, чем наступает геологическая современность — голоцен.

Все это показывает, насколько сложно обстоит дело с определением верхней границы палеолита и нижней границы мезолита археологическим путем. Не менее сложно решается и вопрос о границе плейстоцена и голоцена.

Как известно, граница плейстоцена — голоцена разными исследователями проводится на различных хронологических уровнях в интервале от 16 тыс. лет до 8 тыс. лет назад (Хотинский Н. А., 1976, 1977; Величко А. А., 1973). Однако в последнее время, несмотря на существующие разногласия, многие исследователи (Марков К. К., 1965; Нейштадт М. И., 1965; Кинд Н. В., 1974; Хотинский Н. А., 1976) приходят к выводу, что эта граница должна быть синхронной.

Наиболее значительные исследования проблемы определения границы плейстоцен — голоцен провели М. И. Нейштадт, К. К. Марков и в последнее время Н. А. Хотинский. М. И. Нейштадт (1965) усматривает эту границу на уровне в 12 тыс. лет, когда началось непрерывное накопление озерно-болотных отложений в умеренном поясе Евразии. По этой схеме в голоцен включаются вторая половина позднелед-никовья (поздний дриас, аллерёд). К. К. Марков проводит нижнюю границу голоцена по контакту поздне- и послеледниковых отложений на уровне в 10 тыс. лет назад, когда начинается окончательное разрушение Скандинавского ледникового щита, перестает существовать балтийское ледниковое озеро — оно заменяется предбореальным иольдиевым морем, когда исчезают перигляциальные условия и начинают формироваться современные почвы.

По мнению Н. А. Хотинского (1976, с. 4), основной перелом в развитии природных условий Северной Евразии произошел около 10 300 лет назад, хотя он и не видит в прошлом «абсолютного» рубежа, который можно безоговорочно принять за границу плейстоцен—голоцен, так как считает, что не меньшее значение имеет и другой рубеж на уровне около 12—13 тыс. лет назад. Имеется в литературе мнение и о более позднем, чем десятое тысячелетие, начале геологической современности. Так, А. А. Величко (1973, с. 116—126) возвращается к мнению Лайеля и считает, что граница плейстоцен — голоцен должна проводиться на уровне около 8 тыс. лет назад. Следовательно многие мезолитические памятники попадают в плейстоцен и тогда надо ставить вопрос, что мезолит возникает в плейстоцене, как это уже и сделали некоторые археологи (Матюшин Г. И., 1976), правда, не имея для этого серьезных оснований.

Глава вторая Развитие природной среды на территории СССР в антропогене и проблемы хронологии и периодизации палеолита

Освоение территории Северной Евразии первобытным человеком происходило на фоне больших климатических изменений, вызванных материковыми оледенениями. Детально разработанная история развития природы в антропогене позволяет наметить определенные соответствия этапов развития первобытного общества с определенными конкретными этапами истории Земли. Это дает возможность построить геохронологическую канву и разместить на ней археологические памятники.

Вопрос о геологическом возрасте палеолитических памятников является одним из главнейших в первобытной археологии, поскольку без установления возраста невозможно правильно понять и восстановить историю развития первобытного человека и его материальной культуры.

Несмотря на то что на территории нашей страны известно сейчас более тысячи палеолитических памятников, надежному стратиграфическому обоснованию их возраста поддаются лишь немногие, только те, которые имеют хорошо сохранившийся культурный слой в четких стратиграфических условиях. Многие палеолитические памятники представлены археологическим материалом, собранным на поверхности различных элементов рельефа, и практически не поддаются геохронологической расшифровке. Мнение о том, что высотное положение археологических памятников на определенных террасах указывает на их возраст (Николаев В. А., Шанце р Е. В., Г ромов В. И. — см.: Громов В. И., 1948), не подтвердилось. На поверхности древних террас люди селились во все времена после их образования. Возраст террасы в таком случае указывает лишь на то, что археологический памятник не может быть древнее времени ее формирования. Обнаружение позднепалеолитической стоянки на эоплейстоценовой хапровской террасе у хут. Недвиговка на Нижнем Дону совсем не говорит о такой большой древности этого памятника.

В геологии довольно хорошо разработана стратиграфия террас, по которой формирование их увязано с основными палеогеографическими событиями антропогена. Однако эта стратиграфия редко может быть применена к установлению возраста палеолитических памятников, так как большинство последних связано с покровными отложениями, сформировавшимися на поверхности террас. И в этих случаях возраст аллювия террас указывает лишь на то, что залегающий выше археологический памятник не может быть древнее или синхронен времени формирования террасы. Известны редкие случаи, когда археологические памятники встречены непосредственно в аллювии террас. Возраст этих памятников определяется иначе. Они не могут быть позднее времени формирования аллювия той или иной террасы. Люди не жили в воде. Археологические материалы в таких случаях переотложены. Но переотложение могло происходить за счет разрушения более древних осадков. Следовательно, возраст аллювия указывает лишь на крайний верхний предел времени существования памятника. В этих случаях археологические изделия должны рассматриваться или как синхронные или, скорее всего, как более древние, чем время формирования террасы. Все это указывает на то, что для археологии палеолита наибольшее значение имеет разработка схемы развития и формирования континентальной покровной толщи осадков, изученной пока, к сожалению, далеко недостаточно. Исключение составляют лишь памятники, залегающие в типичных лессах, время накопления которых достаточно хорошо увязано с ледниковыми событиями. Такое же значение имеют и памятники, залегающие в ископаемых почвах, развивавшихся в интергляциальных или интерстадиальных условиях.

Еще сложнее обстоит дело с установлением возраста пещерных памятников, поскольку пещеры представляют собой изолированные полости, формирование рыхлых осадков в которых происходило несколько иначе. Однако и пещерные полости испытывали на себе влияние крупных общеклиматических колебаний, которые нашли отражение в различных типах осадков, поддающихся геохимической расшифровке (Мадейска Т., 1977) и увязке их с общими палеогеографическими событиями.

При написании данного раздела использованы главным образом материалы по тем археологическим памятникам, которые залегают в достаточно четких стратиграфических условиях и которые изучены комплексно с применением различных, независимых друг от друга методов, что позволяет их более надежно разместить на геохронологической шкале. При этом максимально использованы работы советских и зарубежных геологов, занимавшихся вопросами датировки палеолита.

Среди советских геологов особенно большой вклад в изучение стратиграфии палеолита внесли А. П. Павлов, Г. Ф. Мирчинк, В. И. Громов, Г. И, Горецкий, А. И. Москвитин, М. Н. Грищенко, А. А. Величко, И. К. Иванова, Г. И. Лазуков, М. Ф. Веклич, Э. И. Равский, С. М. Цейтлин. Исключительно цевные результаты в последние годы получены благодаря применению комплексного подхода к исследованию разрезов в бассейне Днестра под руководством И. К. Ивановой и в бассейне Днепра под руководством А. А. Величко. Комплексное изучение пещер Центрального Кавказа развивает В. П. Любин. Большие комплексные работы традиционно проводятся также по исследованию палеолита Костенковско-Борщевско-го района. На территории азиатской части СССР работы такого плана пока значительно отстают по уровню от европейской части СССР. Однако и там сейчас имеются достаточно надежные данные по стратиграфии позднего палеолита в долине Енисея (работы 3. А. Абрамовой). Комплексные исследования начинают внедряться и в археологию палеолита Средней Азии (работы В. А; Ранова и А. Е. Додонова).

Несмотря на то что подавляющее большинство палеолитических памятников северной Евразии расположено в пределах внеледниковых перигляциаль-ных районов, нельзя не остановиться на рассмотрении главных моментов в развитии самих оледенений.

Материковые оледенения были наиболее ярким природным феноменом в истории аитропогена. Многие’ исследователи считают, что оледенения оказывали определяющее влияние на климат, а следовательно, и на историю природы не только в зоне развития ледников, но и в перигляциальных областях. Поэтому оценить природные изменения во внеледниковых районах возможно только путем сопоставления их развития с историей оледенения. В свою очередь историю ледниковых и перигляциальных районов необходимо сопоставить’с историей развития южных мо-)эей, поскольку палеолитические памятники приурочены и к приморским районам.

История оледенений Северной Евразии изучена довольно хорошо; Она служит основой увязки главных природных событий плейстоцена. В нашей стране наибольшим распространением пользуются схемы, базирующиеся на исследованиях Г. Ф. Мирчинка (1936), А. И. Москвптина (1954. 1957, 1962, 1965, 1970), И. П. Герасимова и К. К. Маркова (1939), Г. И. Горецкого (1964; 19661, 1970), И. К. Ивановой (1965), А. А: Величко (1973), А. А. Асеева (1974) и др. Для обоснования этих схем большое значение имели исследования по ископаемым фаунам В. И. Гро-Мбйа (1948), В. И. Громовой {1965), Н. К. Верещагина (1959), палёофитологические псследования В. П. Гричука (1951, 1969. 1973), работы по литологии Е. В. Шанцера (1968), Н. В. Ренгартен и по ископаемым почвам и лессам И. П. Герасимова, А. А. Величко, Т; Д. Морозовой и др; В развитии палеокрио-Генного направления исследований много сделано *А; И, Москвитиным; А. И. Поповым й А-. А. Величко. На основании этих исследований широко применяется следующая схема оледенений и межледниковий для территории Восточной Европы (от древних к молодым) (рис. 1).

Окское оледенение, достигавшее гранкщы примерно на 52—54° с. ш. Оно, возможно, разделяется на две стадии. Сопоставляется с миндельским ‘оледенением альпийской шкалы и эльстером североевропейской шкалы.

Лихвинское межледниковье — наиболее значительное по времени и по теплым условиям, соответствует миндель-риссу альпийской шкалы и голыптейну североевропейской шкалы. В настоящее время его подразделяют на ряд более теплых и более холодных фаз (Разрезы отложений ледниковых районов центра Русской равнины, 1977).

Днепровское оледенение. Максимальное по площади распространение покровного льда, который двумя большими языками по Днепру и Дону доходил до широты г. Днепропетровска и г. Калача. Ему соответствует максимальная стадия рисского оледенения в Альпах и стадия дренте заальского оледенения североевропейской шкалы.

Одинцовское межледниковье, или днепровско-московский интерстадиал. В пределах Восточной Европы у г. Рославля выделяют отложения с теплолюбивой флорой (почему иногда называют этот интерстадиал рославльским). Межледниковый характер этих отложений пока нельзя считать доказанным. На территории Центральной и Западной Европы на этом уровне также выделяют интерстадиал.

Московское оледенение размещалось в рамках окского оледенения, т. е. достигало южной границы примерно на 52—54° с. ш. Большинство исследователей считают его стадией максимального оледенения и сопоставляют со стадией варта североевропейской стратиграфической шкалы. Оно заканчивается с началом большого теплого межледниковья.

Микулинское (мгинское) межледниковье начинает верхний плейстоцен. В это время не существовало покровных ледников, общие годовые температуры были выше современных среднегодовых. Оно коррелируется с рисс-вюрмским межледниковьем в Центральной Европе и с эемским в Северной Европе.

Валдайское оледенение. Южная граница его проходила примерно на 54—55е с. ш., т. е. севернее г. Смоленска. Соответствует последнему вюрмскому оледенению в Альпах или вислинскому оледенению по североевропейской- стратиграфической шкале. В пределах Восточной Европы А. И. Москвитиным расчленяется на два самостоятельных оледенения — калининское (раннее) и -осташковское (позднее) , разделенные молого-шекснинским межледниковьем. Однако преобладающее большинство геологов считают эти оледенения стадиями, а разделяющий их интервал потепления интерстадиалом, или мегаинтерстадпалом.

Помимо указанных ледниковых эпох, в Европе допускается существование более древних доокских эпох похолоданий, которые не сопровождались покровными оледенениями. Наличие таких эоплейсто-ценовых волн похолодания (бибер-претиглий, дунай-эбуроний, гюнц-менапий) доказывается по материалам западноевропейских исследователей. Указание на то, что эти эпохи были ледниковыми, не имеет пока надежного литологического и палеогеографического •обоснования {Величко А. А.; 1973, с. 7 и др.). Наиболее древним, убедительно доказанным покровным оледенением в Центральной и Западной Европе являлось миндельское (эльстерское), которое дохц-дило до горных массивов на юге ГДР и ФРГ. Ему соответствует окское оледенение Восточной Европы.

Северная Азия изучена не так детально, как Восточная Европа. Однако и там выделяются ледниковые и межледниковые горизонты, или эпохи, которые можно сопоставлять с общеевропейскими {Лазуков Г. И., Чочиа Н. Г., Спасский Н. Я., 1976; Ванген-гейм Э. А., 1977). Так, по-видимому, ледниковые отложения демъянского (байхинского) оледенения, относимые к нижнему плейстоцену, могут соответствовать времени окского (миндельского) оледенения. Вышележащие тобольские межледниковые осадки, представленные аллювиальными и озерными отложениями, можно сопоставлять с лихвинским межледниковьем. Самаровский и тазовский ледниковые горизонты соответствуют днепровской и московской стадиям максимального оледенения. Казанцевское межледниковье коррелируется с микулинским, а зырянское и сартанское оледенения (?) с двумя стадиями валдайского ледникового периода. Выделяемое между зырянским и сартанским оледенениями каргинское межледниковье {Кинд Н. В., 1974) не имеет строгих убедительных доказательств в качестве межледникового горизонта и должно рассматриваться как и молого-шекснинское в Восточной Европе, на уровне интерстадиала или мегаинтерстадиала.

Развитие ледниковых покровов на равнинах северной Евразии в главных чертах являлось, по-видимому, сходным. Максимальным по площади распространения было среднеплейстоценовое оледенение. По данным К. К. Маркова, Г. И. Лазукова и В. А. Николаева (1965), площадь, занятая в Европе ледником, достигала 5 764 000 кв. км. Последующие ледниковые покровы были значительно меньше. Последний верхнеплейстоценовый покров значительно слабее — его площадь не превышала 2 655 000 кв. км, т. е. более чем в два раза меньше максимальной.

Развитие и таяние древних ледниковых покровов сказывалось также на колебании уровня Мирового океана, на развитии трансгрессий и регрессий морей, а также на развитии речных долин.

Вопросы развития южных морей СССР, Черного, Азовского и Каспийского, тесно связаны с такими большими проблемами, как эволюция оледенений и колебания уровня Мирового океана. Не случайно, что данной проблеме посвящены классические работы Н. И. Андрусова (1965), А. Д. Архангельского и Н. М. Страхова (1938), М. В. Муратова (1976) и др. В последние годы э^гими вопросами специально занимался П. В. Федоров (1977). По истории развития Черного моря в плейстоцене особенно много сделано А. Б. Островским, который широко использует результаты бурения на побережье {Островский А. Б., Измайлов Я. А. и др., 1977). Вместе с тем многие вопросы остаются до сих пор дискуссионными. Последнее нашло свое яркое отражение на специальном симпозиуме в 1974 г., посвященном литологии, стратиграфии четвертичных отложений и палеогеографии южных морей СССР, по результатам которого опубликован сборник «Палеогеография и отложения плейстоцена южных морей» (1977). Одни авторы считают основной причиной изменения в бассейнах стока оледенения и изменение орогидрогра-фий, другие связывают колебания уровней с тектоническими движениями, третьи — с изменением климата. Указанные точки зрения, казалось бы, противоречат, но на самом деле они дополняют друг друга, поскольку в разные периоды антропогена основные факторы развития морей менялись. Все они Должны учитываться при реконструкции истории южнорусских морей.

Мы не будем здесь останавливаться на апшерон-ском и куяльницких бассейнах, относящихся к эоп-лейстоцену и не имевших отношения к истории ископаемого человека на территории СССР. Отметим только, что в начале антропогена ингрессия Каспия по Манычской впадине привела к образованию Азовского залива апшеронского бассейна, а затем раннебакинского пролива, достигавшего 60 км {Попов Г. И., 1970). Бакинское море, соединенное с ча-удинским по Манычскому проливу, образовывало с ним единое море-озеро, с фауной каспийского типа, в которой ведущими являлись дреиссены и дидакны {Попов Г. И., 1972). Морские отложения этого времени известны на Кавказе, где они связаны с хорошо выдержанными морфологически террасами Каспийского и Черноморского побережья, а также на Керченском полуострове и в Приазовье.

В конце нижнего плейстоцена бакинско-чаудин-ский бассейн испытал регрессию, характер которой пока не вполне выяснен. Затем произошло новое повышение уровня морей — древнеэвксинская в Черном море и в Каспийской нижнехазарская трансгрессии.

Соединение Черного и Средиземного морей произошло, по-видимому, во второй половине древне-эвксинского времени. Проникновение фауны, способной переносить значительные колебания степени солености (эвригалинной), во впадину Черного моря фиксируется морскими отложениями, которые А. Д. Архангельский предложил назвать узунларскими.

Никаких признаков сколько-нибудь значительных похолоданий в бассейнах Каспийского и Черного морей не фиксируется вплоть до конца узунларского времени. Поэтому корреляция нижнеплейстоценовых этапов развития этих морей с ледниковыми событиями остается предположительной. Пока такие сопоставления обосновываются лишь по фауне млекопи-тающйх {Праслов Н. Д., 1968).

ПоСлеузунларская регрессия Черного моря была, по-видимому, вызвана гляцио-эвстатическимп причинами, т. е. концентрацией и консервацией воды в материковом оледенении максимального днепровского Дедника. В это время в Крыму и Па Кавказе, а также в долине Маныча происходит резкое пере-утлубление речных долин, вырабатываются террасо1-вые уступы, что, несомненно, указывает на значительное понижение базиса эрозии {Муратов М. В:, ‘1962: Попов Г. И., 1977; Горецкий Г. И., 1964, 1966, 1970).

В среднем плейстоцене сток Каспийских вод в бассейн Черного моря возобновляется По Манычскому проливу дважды. Разделяющая их регрессия была неглубока и не продолжительна {Попов*. Г. И., 1977, с. 164).

Начало верхнего плейстоцена характеризуется тёплой карангатской трансгрессией, которая единодушно сопоставляется с тирренской в Средиземном море и с эемом в Северной Европе. В это время Черное море вновь соединялось со Средиземным через Босфор и Дарданеллы, на что указывает широкое развитие в карангатском бйссейне солоноватоводной фауны моллюсков со средиземноморскими формами. Данная трансгрессия как будто бы не была единой. В некоторых разрезах Керченского полуострова фиксируется небольшой континентальный перерыв в осадконакоплении этой террасы. На Черноморском побережье Кавказа прослеживаются два уровня ка-рангатских террас, что, по-видимому, подтверждает некоторый перерыв в развитии трансгрессии. Наиболее высокого уровня карангатская трансгрессия достигала во второй своей половине, когда были подтоплены устья рек, впадающих в бассейн Черного моря, и даже устья рек, впадающих в Азовское море. Следы этой трансгрессии можно наблюдать в виде лиманно-морских осадков на северном берегу Азовского моря {Праслов Н. Д., 1972) и в долине Маныча {Попов Г. И., 1977, с. 165).

В Причерноморье, в Приазовье, в Манычском проливе и в Прикаспии, на побережьях, известны отложения только максимумов трансгрессий, которые достигались в межледниковое время. На это указывает присутствие теплолюбивых средиземноморских и даже тропических форм моллюсков типа Corbicula, Melanopsis, Fagotia, Potamides и некоторых видов Viviparus {Попов Г. И., 1970).

Связь Каспийского моря с Черным не прекращалась и в более позднее, чем карангат, время.

Максимальные уровни и размеры каспийских трансгрессий в среднем и позднем плейстоцене определялись не только климатическими, но и тектоническими причинами. Стоку избыточных вод в Каспийском бассейне препятствовали поднятия в районе Зунда-Толгинского порога на Маныче. По указанию Г. И. Попова (1977, с. 165), размах тектонических движений здесь достигал не менее 60—70 м.

Раннехвалынская трансгрессия Каспийского моря (см. рис. 2), как и предыдущие, возникла в результате климатических причин. Среди пресноводных моллюсков получили широкое распространение стаг-нофилы, свидетельствующие, по мнению Г. И. Попова, о прохладном и даже холодном климате. Внутрихва-лынская регрессия с отметок +50 м (ранняя хвалынь) до +20, +25 м была вызвана скорее всего мощным стоком каспийских вод и глубокой (до 40— 50 м) эрозией в долине, Манычского реки-пролива.

Новоэвксинский и позднехвалынский бассейны уже не сообщались между собой.

Для стратиграфии палеолита огромное значение имеет определение возраста раннехвалынской трансгрессии, поскольку ее отложения перекрывают атель-ские суглинки, в низах которых в ископаемой почве залегает культурный слой мустьерского поселения Сухая Мечетка близ г. Волгограда. Но об этом речь пойдет ниже при обсуждении вопроса о геологическом возрасте мустьерских памятников.

Надежные палеогеографические реконструкции для Кавказа, Памира, Саян и других гор крайне затруднены из-за того, что их вздымание существенно обусловливает неполноту геологической летописи. Каждая последующая эрозия часто полностью или почти полностью уничтожала древние аллювиальные толщи.

Тем не менее, для Кавказа удается наметить определенную последовательность геологических событий, которые можно сопоставить через ряд прямых и косвенных данных с общегеологическими и палеогеографическими процессами на равнинных территориях (Кожевников А. В., Милановский Е. Е., Сая-дян Ю. В., 1977, с. 4).

Палеомагнитные исследования, проведенные на Кавказе, и использование других методов датирования позволило в общих чертах наметить геохронологическую шкалу и для этого региона (Зубаков В. А., Ку-чегураВ. И. и др., 1974). В самом общем плане по ней можно констатировать, что «холодные» горизонты соответствуют оледенениям и похолоданиям так же, как и на Русской равнине. В основу этой схемы, следовательно, также могут быть положены климатостратиграфические принципы.

Более благоприятные условия для разработки геологической истории Кавказа в антропогене имеются в Рионской впадине в Причерноморье и в Куринской впадине в Прикаспии.

Большое значение для понимания истории Кавказа имеет изучение молассов предгорных и горных прогибов. Они включают в себя раэнофациальные аллювиальные серии, переходящие в прибрежно-лиманные осадки, расчлененные на разных стратиграфических уровнях морскими слоями. Это позволяет увязывать горные отложения непосредственно с историей морей. Такую же роль играет изучение и речных террас с их валунно-галечными, песчано-галечными аллювиальными свитами разных мощностей (Горец-кий Г. И., 1962). Подошва аллювиальных свит чаще всего относительно ровная, нередко имеет сравнительно узкие переуглубления, заполненные аллювием. В ряде разрезов в этих аллювиальных комплексах обнаружены спорово-пыльцевые спектры, характеризующие межледниковые условия горных участков.

Не менее важным в истории Кавказа является изучение последовательности вулканических толщ. Установление соотношения вулканических осадков и ледниковых толщ позволит более надежно судить об относительном, а иногда и абсолютном возрасте ледниковых комплексов.

В силу большой разницы высотных отметок на Кавказе были, по-видимому, всегда благоприятные условия для существования человека. Во время оледенения происходило смещение ландшафтных зон по вертикали, и, эти колебания были порой довольно значительными (Любин В. П., 1970, 1977; Любин В. П., Левковская Г. М. и др., 1978). В такие периоды занятые ранее площади обитания сокращались и первобытные обитатели гор спускались в долины, где условия сохранялись более благоприятными. К сожалению, на Кавказе большинство памятников открытого типа разрушены. Непотревоженные слои сохранились лишь в Ильской стоянке, в Цопи и в недавно выявленной мустьерской стоянке в Борисовском ущелье на Северном Кавказе. В. П. Любин, осуществивший на Кавказе значительные исследования по раннему палеолиту, довольно убедительно показал, что в теплые межледниковые периоды происходило освоение новых участков Кавказа, вплоть до высокогорья (Любин В. П., 1974), в то время как при неблагоприятных условиях обжитые площади сокращались.

Изучение литологии пещерных памятников как па Кавказе, так и в Крыму, позволяет наметить примерно те же хронологические рубежи для палеолита, что и на равнинных территориях (Муратов В. М., 1969). В теплое время межледниковий и интерстадиалов в пещерах отлагались тонкие глины и суглинки. Изучение морфологии и состава обломочного материала верхнего плейстоцена показывает, что в первую половину вюрмской (валдайской) эпохи его формирование проходило в условиях заметного увлажнения и химического выветривания. Затем произошла резкая смена условий на очень холодные, континентальные (Величко А. А., 1973, с. 34). Это хорошо видно на примере ряда пещер западного Причерноморья. Так, в Ахштырской пещере толща рыхлых заполнений резко разделяется на две основные части. Нижняя половина разреза с наиболее древними находками орудий человека представлена ярко окрашенными глинами и суглинком. Верхняя часть разреза мощностью около 2 м состоит главным образом из угловатого щебня (Векилова Е. А., Грищенко М. Н., 1972). В этом разрезе можно установить четкое соответствие между возрастом археологических материалов и составом отложений. Позднеашельские и мустьерские индустрии приурочены к нижней глинисто-суглинистой части толщи. Количество щебенки увеличивается в верх-немустьерском слое, а поздний палеолит залегает в сплошных щебенчатых отложениях. Размер, угловатость и количество щебня снизу вверх постепенно возрастает. На этом основании, учитывая общие датировки различных этапов палеолита, можно предположить, что интенсивность морозного выветривания резко усиливалась во второй половине вюрмского (валдайского) времени, что находит соответствие в общеклиматических реконструкциях для всей северной Евразии {Величко А. А., 1973). Близкую картину в формировании рыхлых отложений можно наблюдать в Воронцовской и многих других пещерах.

Здесь следует отметить, что при изучении заполнения пещерных полостей рыхлыми отложениями почти не обращают внимания на роль антропогенного фактора. Практически все исследователи пещер рассматривают эти толщи как естественные образования, на скорости накопления и характере которых сказывались только внешние природные причины (Фри-денберг Э. О., 1970). Однако в большинстве случаев рыхлые заполнения пещер формировались только тогда, когда в них обитали люди. Ярким примером могут служить крымские гроты Киик-Коба, Чокурча, Староселье и др., а на Кавказе — Цона, Кударские пещеры и многие другие. Учет антропогенного фактора, несомненно, поможет более правильно понять динамику формирования рыхлых толщ, содержащих культурные остатки ископаемого человека.

Такова общая картина развития природных процессов на территории Северной Евразии.

Многие археологические памятники, особенно разрушенные в древности или залегающие на поверхности, не поддаются стратиграфической расшифровке и увязке с теми или иными природными процессами. Но имеются местонахождения и поселения с хорошо сохранившимся культурным слоем в достаточно четких стратиграфических условиях. Они-то и помогают установить корреляцию между этапами развития палеолита и определенными природными событиями, протекавшими на протяжении антропогенного периода в истории Земли.

Наиболее древние следы ископаемого человека в пределах нашей страны, имеющие определенные обоснования геологического возраста, зафиксированы в Азыхской пещере в Горном Карабахе в Азербайджане (Guseinov М. М., 1976; Гусейнов М. М., 1981; Гусейнов М. М., Рустамов Д. И., Гаджиев Д. В., 1976). Здесь вскрыта толща рыхлых отложений общей мощностью около 14 м. Самые нижние слои VI—X доставили каменные изделия и остатки фауны, сопоставляемые с тираспольским фаунистическим комплексом (VI культурный слой), что не исключает появления здесь человека в эпоху, предшествующую окскому (миндельскому) оледенению.

Возможно, что к миндельскому или доминдельско-му времени относятся находки из разрушенных местонахождений у с. Герасимовка в Приазовье, у ст. Саратовской на Псекупсе и в Луке-Врублевецкой на Днестре (Праслов Н. Д., 1968, 1969).

Особого внимания заслуживают местонахождения архаичных каменных изделий у ст. Саратовской в Прикубанье (Замятин С. Н., 1961; Формозов А. А., 1965). Здесь в ряде пунктов обнажается высокая терраса, сложенная галечниками и суглинками. В урочище Игнатенков Куток (см. ч. II, гл. 2) в осыпях собраны архаичные каменные изделия (Паничкина М. 3., 1961, с. 57), которые могут происходить из верхнего горизонта галечника. Здесь же собрано много обломков костей животных, изученных Н. К. Верещагиным и Л. И. Алексеевой. По их заключению, фауна является древней, поскольку здесь встречены остатки типичного южного слона, стеноновой лошади, этрусского носорога, мелкого верблюда (Paracamelus cf. alutensis), лошадей и быков (Алексеева Л. И., 1977, с. 27—28). Как отмечает М. 3. Паничкина (1961, с. 57), на некоторых каменных изделиях и костях млекопитающих местами сохранились пятна и натеки, сходные с железистыми натеками на поверхности крупных желваков и галек из верхнего горизонта галечника. Эти признаки указывают на связь палеолитического и палеонтологического материала с определенным горизонтом галечника. В 1964 г. при обследовании данного обнажения А. А. Величко, И. К. Ивановой, В. М. Муратовым и Н. Д. Прасловым здесь собрана дополнительная коллекция каменных изделий, в том числе бифас раннеашельского типа. Один отщеп извлечен непосредственно из галечника. На этом местонахождении необходимы систематические исследования.

В литературе имеются указания и па более поздний возраст террасы близ ст. Саратовской у Игнатенкова Кутка (Муратов В. М., 1969, с. 34). В. М. Муратов полагает, что она может быть и среднечетвертичной. Но это положение высказано, по нашему мнению, без достаточных обоснований.

Более четкое стратиграфическое положение занимают памятники среднеашельского времени. В настоящее время на территории Кавказа известны четыре пещеры, в которых имеются непотревоженные культурные слои, содержащие каменный инвентарь с типичными среднеашельскими формами ручных рубил: Азыхская, Кударо I, Кударо III и Цонская.

В Азыхской пещере среднеашельский (V) слой, достигающий около 4 м мощности, залегает в красноцветных суглинках над нижними (VI—X) культурными напластованиями. Вместе с каменными орудиями здесь собрана большая коллекция фаунистических остатков, анализ которых позволяет делать вывод о том, что на уровне этого слоя произошло некоторое потепление по сравнению с нижележащим слоем. На это указывают остатки теплолюбивых видов животных, таких как Bufo viridis, дикобраз, южные формы летучих мышей. Остальная часть представлена формами, обитающими в разных экологических условиях: горных, предгорных лесных, в пойменных лесах, на открытых степных участках, а также видами, адаптированными к различным ландшафтно-климатическим зонам (эвритропными). Здесь же найден обломок челюсти ископаемого человека (см. ч. II, гл. 2). По мнению исследователей этой пещеры, среднеашельский слой залегает в миндель-рисских (лихвин-ских) отложениях (Гусейнов М. М., Рустамов Д. И., Гаджиев Д. В., 1976, с. 44). Противоречащих данных такому выводу нет. К сожалению, этот вывод пока не подкреплен аналитическими результатами других методов изучения плейстоценовых толщ. По мнению А. А. Величко, миндель-рисский (лихвинский) возраст среднеашельского слоя является вероятным.

К этому же времени относятся среднеашельские слои в пещерах Кударо I, Кударо III и Цона. Все эти три пещеры являются многослойными. В них представлены: средний ашель, развитое мустье, мезолит и более молодые культуры. Отмечаются большие хронологические разрывы между культурными слоями, которые хорошо согласуются и с литологическими характеристиками рыхлых толщ. Особый интерес представляет пещера Кударо I, в которой нижний (сред-неашельский) культурный слой залегает в красновато-желтой суглинисто-глинйстой толще, отложившейся в межледниковых условиях. Вместе с каменными орудиями здесь собраны остатки различных животных (леопарда, носорога, аргалпевидного барана и др:), в том числе теплолюбивых животных — макаки, дикобраза. На теплый климат указывают и данные пыльцевого анализа.

В. П. Любин справедливо полагает, что ашельские люди жили здесь в межледниковое время. Возникает вопрос: можно ли уточнить эту датировку? Рисс-вюрм-скому (микулинскому) времени резко противоречит, по нашему мнению, архаичный облик ручных рубил. Аналогичные формы ручных рубил в Европе и на Ближнем Востоке нигде не встречены позднее рпс-ского времени. Но отнесению к рисскому времени противоречит литология вмещающих находки осадков, состав фауны и спорово-пыльцевые данные. Все это позволяет, по нашему мнению, считать среднеашель-скйе слои Кударо I, а возможно, и Кударо III мин-дель-рисскими (лихвинскими), тем более, что в рис-ских отложениях залегают более развитые палеолитические памятники (ср. ч. II, гл. 2).

К этому же времени относятся среднеашельские слои и в Цонской пещере. Особенностью Цонской пещеры является ее более высокое положение. Опа превышает Кударо I на 500 м. Несомненно, этим объяс^-ияется то, что здесь не было постоянного жилого лагеря. По-видимому, пещера посещалась лишь охотничьими группами (Любин В. П., 1970). Любопытно, что такая же картина наблюдается и в мустьерское время, когда уже пещера Кударо I не являлась жилой, а посещалась только охотниками. На это указывает специфика собранных там каменных орудий (ЛюбиН В. П., 1977), представленных преимущественно остатками охотничьего снаряжения. В мустьерское время пещера Кударо I была также неудобна для поселения, как в среднеашельское время Цонская пещера.

На территории Русской равнины в четких стратиграфических условиях ашельские памятники зафиксированы только в двух точках в устье Северского Донца. Это — местонахождения у хуторов Хрящи (рис. 3) и Михайловский (см. ч. II, гл. 3).

Сообщение о новых находках культурных остатков в среднеплейстоценовых отложениях у с. Королево в Закарпатье (см. ч. II, гл. 3) представляет огромный интерес (Гладилин В. Н., 1978, а, б). Однако включать этот памятник в число опорных пока не представляется возможным, поскольку его материалы еще не опубликованы с достаточной полнотой.

Количество мустьерских памятников с хорошо сохранившимся культурным слоем значительно больше. Они известны на Русской равнине, в Крыму, на Кавказе и в Средней Азии. Появились первые сведения о находках мустье в Сибири. Детальный анализ всех имеющихся разрезов, в которых обнаружены остатки мустьерской эпохи, позволяет определить их геохронологические рамки более точно.

Мустьерские люди селились в пещерах и по берегам рек. С мустьерского времени сохранились так называемые «лессовые стоянки», которые связаны с особыми условиями осадконакопления в перигляциальной зоне. Широкое развитие денудационных делювиально-пролювиальных процессов, интенсивное накопление лессов по складкам рельефа приводит к быстрому захоронению остатков поселений. Короткие перерывы в осадконакоплении, обусловленные стабилизацией природных процессов во время затухания оледенений, приводит к развитию ископаемых почв па водоразделах и на склонах. Затем процессы вновь усиливались. В результате в долинах рек, на склонах и террасах, наиболее полно сохранилась геологическая летопись всех этих процессов в эпоху верхнего плейстоцена. Это помогает выработать более детальную схему стратиграфического положения и геологического возраста мустьерских и позднепалеолптических стоянок (рис. 4, 5).

На территории нашей страны сейчас известно несколько пунктов, в которых мустьерские остатки встречены в микулинских (рисс-вюрмских) отложениях. Четкую стратиграфическую позицию занимает находка мустьерского остроконечника у пос. Новый Свет на южном берегу Крыма, недалеко от г. Судака. Остроконечник найден в верхней части хорошо охарактеризованных по фауне моллюсков карангатских Отложений (Гвоздовер М. Д., Невесский Е. Н., 1961). Карангатская терраса довольно убедительно сопоставляется с микулинским межледниковьем.

К микулинскому времени относятся Хотылево п мустьерское поселение Сухая Мечетка -на Волге.

Огромная коллекция каменных изделий и находки остатков фауны в Хотылево -приурочены к базальному горизонту’20-метровой террасы Десны, в ее тыловой части близ прислона к плато (За&ерняев Ф. М., 1978). Галечный горизонт залегает на цоколе из сеноманских песков на высоте около 5 м над уровнем реки и перекрыт 15-метровой толщей песков и лессовидных суглинков со следами почвообразования. Фауна млекопитающих имеет верхнеплейстоценовый облик, следовательно, аллювий не может относиться к среднему плейстоцену. Фауна речных моллюсков, собранная в этих же галечниках, указывает на теплые климатические условия. По заключению В. М. Мо-туза, «можно предполагать, что условия обитания погребенной фауны моллюсков были значительно лучшими, чем в настоящее время» (Мотуз В. М., 1967, с. 151). В верхнем плейстоцене такие условия были только в микулпнском межледниковье. В научной литературе имеется и другое мнение, основанное на палинологических заключениях В. П. Гричука, который изучал образцы из вышележащей гиттии. В. П. Гричук пишет, что во время существования Хо-тылевского местонахождения температуры были значительно ниже современных (Гричук В. П., 1969, с. 52—53). Это мнение В. П. Гричука часто используется другими исследователями, которые для того, чтобы сгладить противоречия, пишут о том, что Хотылево «относится ко времени не древнее рисс-вюрма и не моложе начала вюрма» (Ivanova I. К., 1969, с. 21).

Рис. 3. Спорово-пыльцевая диаграмма плейстоценовых отло женин на ашельском местонахождении Хрящи в бассейне Се верского Донца. По Р. В. Федоровой

Рис. 4. Сопоставление схем развития природного процесса валдайского (вюрмского) времени Западной Европы (Л), Бостонной Европы (Б) и Сибири (В)

Рве. 5. Схема развития климата и стратиграфическое положение палеолитических памятников Русской равнины и Сибири

 

 

На такой позиции, несмотря на достаточную четкость положения мустьерских находок в Хотылево, несомненно, сказывается давление французской схемы, по которой мустье относится только к вюрму. Эта схема широко используется и советскими археологами. Но она не учитывает фактов, противоречащих ей, таких как положение мустье в Эрпигсдорфе в земских травертинах. Сторонники вюрмского возраста мустье забывают о том, что археологическая классификация и стратиграфия должны определяться независимо друг от друга.

При интерпретации разреза в Хотртлево необходимо учитывать следующие факторы. Галечник, в котором залегают находки, отлагался в теплых условиях. Выше прослеживаются следы переотложенной мезинской почвы, разрушенной во время влажных и холодных условий раннего вюрма. В раннем вюрме происходило формирование и гиттии, образцы из которой анализировал В. П. Гричук. В отложениях этого холодного и влажного времени в 10 км от Хотылева здесь же в бассейне Десны залегают культурные остатки мустьерской стоянки Бетово, исследуемой Л. М. Тарасовым (1977). В составе фауны Бетовской стоянки присутствуют песец и копытный лемминг, которые указывают на довольно холодный климат. Отношение к стратиграфическому положению мустьерского поселения в Сухой Мечетке близ г. Волгограда (см. ч. II, гл. 3) примерно такое же, как и к Хотылево.

Стоянка расположена на правом берегу небольшой степной речки Сухая Мечетка, прорезающей правый берег Волги. Культурный слой ее залегает на глубине около 20 м в ископаемой почве {Замятнин С. Н., 1961а) и перекрыт мощной толщей лессовидных ательских суглинков со слабо выраженной иптерста-диальной почвой в основании. Выше залегают слоистые осадки раннехвалынской морской трансгрессии. Маркирующими горизонтами здесь являются подстилающие культурный слой верхнехазарские отложения, ископаемая почва, в которой залегают остатки поселения, и раннехвалынские отложения. Ранне-хвалынская трансгрессия по современным данным имела место в интервале от 35 до 54 тыс. лет тому назад. Возраст верхнехазарских отложений определяется за пределами 100 тыс. лет назад {Каплин П. А., Леонтьев О. К., и др., 1977, с. 34—36). По нашему мнению, ископаемая почва, в которой залегает культурный слой, завершает формирование верхнехазарской террасы в долине Волги и относится к ми-кулинскому теплому межледниковью. На это же указывает и тип самой красновато-буроватой почвы.

На территории Северо-Восточного Приазовья в ископаемой почве, по-видимому, микулинского времени залегают культурные остатки мустьерской эпохи в местонахождении Герасимовка {Праслов Н. Д., 1968). Б сожалению, мощные древние оползни сильно усложнили стратиграфическую позицию этого памятника.

Позднемустьерские памятники повсеместно приурочены к ранневюрмским отложениям. Наиболее точно пх стратиграфическое положение определено на Днестре, Десне, в Приазовье и на Кавказе.

Четкое геоморфологическое положение имеют мустьерские лессовые стоянки Молодово 1 и 5, Кормань 4 на правом берегу Днестра Черновицкой обл. Украины. Тщательными работами И. К. Ивановой доказано, что мустьерские обитатели поселились здесь в тыловых частях II надпойменной террасы у крутых коренных склонов {Иванова И. К., 1962, 1969, 1977а, 6; Ivanova I. К., 1969). Бурением установлено, что мустьерские слои в Молодово 1 и 5 залегают выше аллювия II надпойменной террасы Днестра (рис. 7, а), имеющего микулинской возраст. Детальное изучение этих стоянок с применением комплекса методов, включая абсолютное датирование по С14, позволило И. К. Ивановой отнести мустьерские слои Молодов-скпх стоянок ко времени значительного брерупского интерстадиала внутри раннего вюрма {Иванова И. К., 1977, с. 10).

Сходный с молодовскими памятниками разрез имеет и многослойная стоянка Кормань 4, раскапывавшаяся А. П. Чернышем. Геология этой стоянки изучалась также И. К. Ивановой (19776). В связи с некоторыми особенностями геморфологического положения здесь имеет место смещение отдельных слоев Однако в целом этот разрез вместе с Молодовским дает представление о динамике природных процессов в верхнем плейстоцене и о стратиграфическом положении отдельных этапов палеолитической эпохи.

Большая часть позднемустьерских памятников Северо-Восточного Приазовья также относится к раннему вюрму. Для установления стратиграфического положения мустье в Приазовье большое значение имеет залегание в лессовидных суглинках над микулинской ископаемой почвой мустьерского нуклеуса на Беглицкой косе {Иванова И. К., Праслов Н. Д., 1963), а также положение культурных слоев в многослойной стоянке Рожок I и в Носово I {Праслов Н. Д., 1968, 1972). В Рожке I все шесть культурных горизонтов залегают в лессовидном суглинке непосредственно над микулинской почвой. По данным палинологических анализов суглинки с культурными остатками накапливались в сравнительно теплое время {Вронский В. А., 1962; Гричук В. П., 1969), на грани смены микулинского межледниковья ранневалдайским похолоданием. В Носово I мустьерский слой также залегает в лессовидном суглинке, перекрывающем лиманные осадки верхнекарангатской трансгрессии и микулинскую ископаемую почву. В основании лессовидных суглинков, перекрывающих ка-рангатские отложения, встречены мустьерские находки в Левинсадовском местонахождении.

На Кавказе стратиграфическое положение мустьерской эпохи определяется условиями залегания культурных остатков в Ильской стоянке открытого типа и серией хорошо изученных пещерных памятников.

Нижний культурный слой Ильской стоянки залегает в ископаемой почве, завершающей формирование аллювия III надпойменной (по кавказской схеме) террасы р. Иль. Раскопками 1963—1969 гг. установлено, что перекрывают эту ископаемую почву делювиальные суглинки с двумя слабовыраженными гумусированными горизонтами, в которых также имеются культурные остатки.

Мощная развитая ископаемая почва и теплолюбивая фауна насекомых, собранная в большом количе-

Рис. 6. Растительность Европейской части СССР в эпоху максимума валдайского похолодания (около 20 тыс. лет назад). Составил В. П. Гричук (1973)

1 — границы распространения покровного оледенения; 2 — горпые ледники; 3 — нунатаки; 4 — равнинные реки с ледни-

 

новым питанием; 5 — речные русла по дну регрессивных бассейнов; 6 — береговая линия новоэвксинской регрессии; 7 — территории, для которых реконструкции растительного покрова не произведено; 8 — полярные пустыни; 9 — тундры низкогорий и альпийские луга; 10— приледниковое сочетание тундровых и степных травянистых группировок с участием березового, соснового и лиственничного редколесья; Н — светлохвойные и темнохвойные горные леса; 12 — пе-ригляциальная лесостепь; 13 — южная перигляциальная лесостепь; 14 — перигляциальные степи стве в ископаемых битумных лужах на площади поселения, указывают на межледниковый характер осадков. Вышележащая толща серых суглинков с интерстадиальными гумусированными горизонтами отражает климатические колебания раннего вюрма (Прислав Н. Д., Муратов В. М., 1970).

Характер литологии, состав фауны и флоры большинства мустьерских пещерных памятников Кавказа свидетельствует о довольно суровом климате. По мнению В. П. Любина (1974), большинство их относится к ранневалдайскому времени. Имеющиеся даты подтверждают этот вывод. В частности, для мустьер-ского слоя За в пещере Кударо I получена дата в 44 150± 1850-2400 лет (GrN—6079). Эта дата, по-видимому, не является окончательной, поскольку возраст материала находится практически на пределе возможностей метода. Так, для кровли слоя 4 Ереванской пещеры та же гронингенская лаборатория дала дату более 49 000 лет. Учитывая, что такие древние для С14 даты, как правило, дает только наиболее молодой предел, т. е. являются омоложенными (Арсланов X. А., 1975), можно допустить, что абсолютный возраст всех этих мустьерских памятников несколько удревнится. По указанию В. П. Любина (1977), литологический состав, следы десквамации в пещерах, состав фауны и результаты спорово-пыльцевых анализов указывают на значительное снижение снеговой линии и поясов растительности в ран-невюрмское время. Возможно, это сопоставимо с развитием раннебезенгийского верхнеплейстоценового оледенения Кавказа.

Возобновление работ на крымских мустьерских памятниках позволит определить их место в общей стратиграфической шкале Восточной Европы. Для этого есть уже определенные основания.

Изучение разрезов двух открытых и исследуемых Ю. Г. Колосовым памятников Заскальная V и VI указывает на то, что нижняяя часть рыхлых отложений, с которыми связаны культурные остатки, формировалась в условиях, близких к современным. В основании разрезов хорошо выделяется ископаемая почва, перекрытая супесями с включением мелкого, сильно выветренного обломочного материала. Учитывая, что это были слабо углубленные гроты, а скорее навесы под скальными обрывами, и основываясь на сопоставлении с современными условиями, можно допустить, что ископаемая почва формировалась в условиях межледниковой стабилизации климата и геологических процессов. Этому предположению не противоречит характер литологии, поскольку отмечается сильное химическое выветривание обломочного материала и данные палинологии. 3. П. Губонина пришла к выводу, что 5-й культурный слой, залегавший в почве в Заскальной V, отложился в условиях развития лесостепной растительности с грабовыми лесами. Для этого уровня отмечается большой процент пыльцы древесных пород и кустарников, в том числе пыльцы граба и крушины. По мнению 3. П. Губониной, эта флора формировалась в условиях теплого климата, аналогичного современному, но более влажного (Волосов Ю. Г., Величко А. А., Губонина 3. П. и др., 1978). Для этого района увеличение влажности нужно рассматривать как улучшение.

Выше по разрезу начинает увеличиваться количество невыветренного угловатого обломочного материала. Меняются и спорово-пыльцевые спектры в сторону увеличения травянистой растительности. Меняются климат и ландшафт. На уровне 1-го культурного слоя вновь отмечается увеличение влажности.

Через изучение разрезов в Заскальной легче понять и другие памятники, например Киик-Кобу, блестяще в свое время изученную Г. А. Бонч-Осмо-ловским (Бонч-Осмоловский Г. А., 1934, 1941), и Чокурчу (Эрнст Н. Л., 1934), где можно наблюдать примерно такую же картину формирования рыхлых пород, как в Заскальных.

Материалы нижних слоев Заскальненских навесов и Киик-Кобы подтверждают то, что древние люди обитали в Крыму уже в микулинское межледниковье. Определение геологического возраста мустьерских памятников Средней Азии, Казахстана и Сибири является очень сложным из-за нечеткостп привязки археологических материалов. Выяснение стратиграфической позиции мустьерских памятников этих обширных регионов является неотложной задачей, однако сейчас мы не можем на них пока опи-раться в своих выводах.

Поздний палеолит северной Евразии изучен значительно лучше, чем предшествующие эпохи. Большое количество абсолютных датировок, четкое стратиграфическое положение в лессовых разрезах и обширные биостратиграфическпе данные позволили надежно установить время и условия развития позднепалеолитических культур в разных регионах. Выяснено, что наибольшего развития поздний палеолит достигает во второй половине валдайского (вюрм-ского) оледенения, когда в северной Евразии сложились наиболее жесткие природные условия, вызванные не столько развитием последнего (осташковского по А. И. Москвитину) оделенения, сколько низкими температурами и континентальностью. Причины данного явления подробно проанализирован!* А. А. Величко (Величко А. А., 1973).

Эта эпоха минимальной теплообеспеченностп привела, по мнению В. П. Гричука (Гричук В. П., 1973, с. 198), к нивелировке дифференциации растительного покрова. Выявляется резкая деградация лесной растительности как неморального, так и бореального типов. Это прослеживается вплоть до южных районов, (рис. 6). Широкое развитие получают перигляциаль-ные условия с интенсивным лессонакоплением и криогенными процессами (рис. 8, Б, Г, Е, по: Велич-

Рис. 7. Геоморфологическое и стратиграфическое положение в доливе Днестра стоянок Молодова 5 (Л), Кормань 4 (Б> и хроностратиграфическая схема размещения палеолита Днестра (В)

Для А и Б: 1 — докембрийские сланцы и песчаники; 2 — галечная III терраса; 3 — щебнистые отложения; 4 — аллювий

  • 11 террасы; 5 — ископаемые почвы и их остатки; 6 — суглинки и супеси нижней части толщи; 7 — горизонт ископаемой почвы со следами огня; 8 — песок; 9 — суглинки, обогащенные темными примазками и линзами; 10 — лессовидные суглинки и супеси; 11 — культурные слои (остатки кострищ);
  • 12 — голоценовая почва; 13— современное дно оврага; 14— контур раскопа; 15 — номера расчисток (Иванова И. К., 1977, с. 154); для схемы В: 1 — голоценовая почва; 2 — лессовидные суглинки; 3 — следы почвообразования; 4 — ископаемые-почвы; 5 — «сажистый» прослой; 6 — следы мерзлотных нарушений; 7 —галечник; 8— супеси и пески; 9 — мезолиту 10 — поздний палеолит; 11 — мустье (составлено И. К. Ивановой в 1978 г.)

    з

     

     

Рис. 8. Палеогеографические реконструкции природных процессов в плейстоцене. По А. А. Величко (1973)

А. Геохронология и динамика основных физико-геологических процессов верхнего плейстоцена в лессовой зоне Русской равнины

Б. Деградация реликтовой криогенной области Северной Евразии:

1 — зона деградации на суше; 2 — то же на море; 3 — современная область многолетней мерзлоты; 4 — современная область морских льдов; 5 — современная граница многолетней мерзлоты; 6 — граница современных морских льдов; 7 — южная граница пояса деградаций; 8 — граница покровных оледенений

 

Jf

ко А. А., 1973). Все это создало экстремальные условия для жизни человека в средних широтах. Однако человек не только смог адаптироваться к таким условиям при помощи изменений в материальной культуре, но и поднялся на более высокий уровень в духовной жизни, на что указывает разнообразное искусство, представленное пластикой и наскальными рисунками.

Нерешенным является вопрос о хронологических рамках ранней поры позднего палеолита. В равной мере он имеет отношение и к определению времени верхней границы мустьерской эпохи.

Переход от мустьерской эпохи к позднему палеолиту на территории СССР прослеживается так же плохо, как и повсюду. Известный интерес в этом плане представляют кавказские пещеры, в которых

 

Рис. 9. Схема геолого-геоморфологического строения долины Дона и сосредоточение позднепалеолитических памятников в Костенковско-Борщевском районе. (Составлена И. И. Красновым):

1 — низкая и высокая поймы; аллювиально-делювиальные отложения балок; 2 — первая надпойменная терраса; 3 — вторая надпойменная терраса; 4 — третья надпойменная терраса на правобережье Дона; 5 — третья надпойменная терраса на левобережье Дона, перекрытая эоловыми песками; 6 — мерзлотные просадочные блюдца и котловины; 7 — четвертая надпойменная терраса (аллювиальные и флювиогляциальные отложения); 8 — ледниковые отложения донского языка (морена); 9 — выходы коренных дочетвертичных пород; 10 — современные эрозионные врезы оврагов; 11 — склоновые отложения; 12 — эоловые отложения; 13 — позднепалеолитические стоянки; 14 — места находок вулканического пепла устанавливаются остатки ранней поры позднего палеолита — Сагварджиле, Чахати, Хергулис-Клде, Та-ро-Клде и др. (см. ч. III, гл. 2). Но эти пещеры недостаточно изучены с геологической точки зрения. Ранняя пора позднего палеолита здесь установлена только на основании археологического анализа. Характер литологии и состав фауны указывают лишь на то, что климат в ту эпоху был более суровым, чем в настоящее время.

На территории Русской равнины к ранней поре позднего палеолита относят Радомышльскую стоянку {Шовкопляс И. Г., 1965) в бассейне р. Тетерев в Полесье. К сожалению, стратиграфическое положение этой стоянки не устанавливается, поскольку культурный слой залегает на небольшой глубине в условиях низкой заболоченной местности.

Более интересные данные получены при исследовании многослойной стоянки Молодова V на Днестре. Здесь в ископаемой почве степного типа, смятой солифлюкционными процессами (рис. 7), встречены позднепалеолитические и мустьерские каменные изделия {Ivanova I. К., Chernysh А. Р., 1965). Находки не представляют выраженного культурного слоя, их не много, и они не дают хорошей типологической характеристики. Можно только говорить о присутствии позднепалеолитической и мустьерской техники обработки. Но стратиграфическая позиция этой почвы очень четкая — она залегает между му-стьерским слоем с датой более 45 тыс. лет и позднепалеолитическим слоем, имеющим абсолютный возраст в 28—29 тыс. лет. Эта почва, по заключению И. К. Ивановой, относится к климатическому оптимуму внутри среднего Валдая. По нашему мнению, она соответствует одному из средневюрмских интер-стадиалов, который может быть сопоставлен скорее всего с интерстадиалом хенгело, выделяемым в Центральной и Западной Европе. На территории Чехословакии в это время также прослеживаются интерстадиальные условия и появляются позднепалеолитические элементы в технике обработки камня {Valoch К., 1969; Валох К., 1977). Предположительно данный интерстадиал датируется временем 37— 40 тыс. лет назад.

Возможно, что следы такого перехода от мустье к позднему палеолиту имеются в некоторых пещерах Средней Азии и на Алтае (Усть-Канская пещера). Одпако уровень изучения этих памятников не может считаться удовлетворительным.

Согласно широкораспространевной сейчас точке зрения {Величко А. А., Иванова И. К., Муратов В. М., 1969), на территории Русской равнины подавляющее большинство позднепалеолитических памятников не древнее времени брянского интерста-диала, соответствующего паудорфскому в Центральной Европе и датирующегося в 25—30 тыс. лет. Многие геологи сопоставляют брянскую почву с молого-шекснпнским временем. В Сибири на этом уровне отмечается липовско-новоселовское потепление {Кинд Н. В., 1974) или каргинское межледниковье.

С общим выводом о том, что позднепалеолитические памятники не древнее брянского интерстадиала, можно согласиться лишь при условии изменения его датировки. Паудорфский интерстадиал не продолжителен — он не превышал 4 тыс. лет. По стратиграфическому положению в лессе {Финк Ю., 1969) и характеру профиля брянской почвы можно предположить, что она формировалась более длительное время. Имеющиеся датировки в 24—29 тыс. лет, полученные по гумусу, не могут считаться надежными и скорее всего омоложены. На это указывает, например, дата в 32 700±700 лет (GrN — 7758), полученная по древесному углю для слоя 1а Костенок 12 {Анико-вич М. В., 1977). Слой 1а Костенок 12 залегает в верхней гумусированной прослойке. Обе гумусированные толщи в Костенках отнесены А. А. Величко {Величко А. А., 1969) к брянскому интерстадиалу.

Возможно, впрочем, и иное решение вопроса о стратиграфическом членении средневалдайского времени. Исследователи северо-западных районов Русской равнины фиксируют ряд потеплений и незначительных похолоданий, которые предлагают объединить в один крупный мегаинтерстадиал с хронологическим диапазоном от 50 до 25 тыс. лет назад {Зар-рина Е. П., 1973).

В Костенковско-Боршевском районе известна группа позднепалеолитических памятников, залегающих в двух ископаемых гумусированных толщах {Рогачев А. Н., 1957; Лазуков Г. И., 1957) на второй надпойменной террасе (рис. 8Б; 10). Гумусированные толщи разделены делювиальным суглинком с включением вулканического пепла. Сейчас имеется надежная дата в 32 тыс. лет для верхней гумусированной толщи, полученная по древесному углю. Многие более молодые даты, публиковавшиеся ранее для Костенок, были получены или по гумусу, или по костям и не выдерживают критики. Исходя из даты в 32 тыс. лет, можно допустить более ранний возраст подстилающих вулканического пепла и нижней гумусиро-

Рис. 10. Схема строения террас в долине р. Енисей в Коко-ревско-Новоселовском районе (А),на Десне {Б) и в Костенках на среднем Дону (В)

А: 1 — глины; 2 — суглинки; 3 — лессовидные суглинки; 4— пески; 5 — гравий; 6 — щебнисто-глыбовые образования; 7 — галечники с валунами; 8 — коренные палеозойские породы; 9 — погребенные почвы; 10 — карбонатные стежения погребенных почв; 11 — кротовины; 12 — культурные слои палеолита; 13— морозобойные трещины и трещины усыхания (по Э. И. Равскому и С. М. Цейтлину, 1965).

Б: сводная геолого-геоморфологическая схема строения правобережья средней Десны {Величко, 1961): 1 — молодая подгребенная почва, смыкающаяся с современной; 2 — верхний лесс; 3 — лесс III (алтыновский); 4 — трубчевский уровень оледенения; 5 —лесс II (деснинский); 6 — уровень почвообразования; 7 —лесс I (хотылевский); 8 — днепровско-валдайская ископаемая почва; 9 — супеси и суглинки московского времени; 10— днепровско-московская ископаемая почва; 11 — надморенные флювиогляциальные пески и супени днепровского времени; 12 — днепровская морена; 13 — подморенные отложения; 14 — современная пойма; 15 — I надпойменная терраса; 16—II надпойменная терраса; 17 — погребенный аллювиальный комплекс; 18 — палеогеновые пески; 19 — сантонский мел; 20 — сеноманские пески. В: 1 — современная почва; 2 — покровные суглинки водораздела; 3 — ископаемая почва; 4 — морена максимального оледенения; 5 — неогеновые осадки с криогенными деформациями; 6 — туронский мел; 7 — сеноманские пески; 8 — верхний лесс; 9 — лессовидные делювиальные суглинки; 10 — следы почвообразования; 11 — верхняя гумусированная толща; 12 — нижняя гумусированная толща; 13 — вулканический пепел; 14 — аллювиально-делювиальные суглинки; 15 — аллювий; 16 — деформации пород; 17 — археологические слои; 18 — названия кос-тенковских палеолитических стоянок. (Составил Н. Д. Прас-лов с использованием данных М. Н. Грищенко, Г. И. Лазуко-ва, А. А. Величко и А. Н. Рогачева)

 

 

ванной толщи с культурными остатками. А. Н. Рогачев, М. В. Аникович относят нижние слои Костенок к ранней поре позднего палеолита. Имеется и другая точка зрения, которую развивает П. И. Борисковский {Борисковский П. И., 1963), о том, что в Костенках представлена только средняя пора позднего палеолита. Первую точку зрения надо признать более убедительной.

Развитая пора позднего палеолита, когда отмечается абсолютное господство позднепалеолитпче-ской техникп расщепления камня, начинается в условиях брянского пнтерстадпала, т. е. примерно около 28—29 тыс. лет назад (эталоном могут служить 9-й слой Молодово 5 на Днестре, Пушкари I на Десне, Сунгирь и другие аналогичные памятники). К ней могут быть отнесены такие стоянки, как Костенки 1, верхний слой, Гагарине, Авдеево, Костенки 21, имеющие даты около 22 тыс. лет. Л. Д. Сулержицким благодаря применению особой методики подготовки образцов костного угля получена новая интересная серия дат: Костенки 1, верхний слой — 22 300±300 (ГИН — 1870; Гагарине — 21 800+300 (ГИН — 1872). Близкая дата получена и для Авдеево. Эти даты лучше согласуются с общими палеогеографическими представлениями о развитии палеолита в Костенках и подтверждают правильность древних дат для нижних слоев.

На территории Сибири, по-видимому, к этому времени могут быть отнесены позднепалеолитические стоянки Мальта и Буреть, залегающие на ископаемой почве липовско-новоселовского потепления {Равский Э. И., Цейтлин С. М., 1965; Цейтлин С. М., 19756). Эти памятники и по составу фауны отличаются от более поздних сибирских стоянок, лежащих в интервале от 15 до 13 тыс. лет назад {Ермолова Н. М., 1978).

Эпоха максимального похолодания в Северной Евразии хорошо выделяется по геологическим и био-стратиграфическим данным. В это время широкое развитие получают лессонакопленпе в средних широтах и криогенез {Величко А. А., 1973). На многих палеолитических памятниках имеются следы этих процессов. Например, в Сунгире налицо следы полигональных жил и мерзлотные клинья, деформировавшие культурный слой. Мощные мерзлотные клинья (рис. 8, А) разрушили Тимоновское поселение {Величко А. А., Грехова Л. Л., Губонина 3. П., 1977). Аналогичные деформации отмечаются в лессовой стоянке Елисеевичи {Величко А. А., Грехова Л. В., Ударцев В. П., 1977). Для Елисеевичской стоянки имеется дата в 17 340±170 (ЛУ-360). Эта дата относится к плюскому интерстадиалу, сопоставляемому с интерстадиалом ляско. К этому же времени относится 5-й слой Молодовы 5 и, возможно, такие памятники, как Добраничевка, Мезин, Межиричи. Палинологические данные, полученные Г. А. Пашкевич, позволили ей сделать заключение, что культурный слой Добраничевки сформировался в условиях слабого потепления внутри верхневалдайской лессовой толщи.

Постепенное ослабевание температурного режима и возрастание влажности нашли свое отражение в геологической летописи. Однако мы знаем очень мало достоверных палеолитических памятников этого времени. Только в Сибири они представлены большой серией. В Восточной Европе к ним уверенно относятся по абсолютным датам верхние слои Молодовы 5. По-видимому, мы недостаточно оцениваем такие стоянки, как Ямбург, Осокоровка и многие другие, которые раньше относились к мезолиту, хотя являются позднеледниковыми плейстоценовыми.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ранний палеолит СССР

Глава первая

Время и пути древнейшего заселения территории СССР человеком

Глава вторая Ранний палеолит Кавказа

Глава третья Ранний палеолит Русской равнины и Крыма

Глава четвертая Ранний палеолит

Азиатской части СССР

Глава первая Время и пути древнейшего заселения территории СССР человеком

Вопрос о первоначальном заселении территории СССР, занимающей около 40% Евразии, является крайне сложным. Его успешному решению мешает слабая изученность наиболее древних памятников, повсюду обусловленная тем, что их поиски сопряжены с большими трудностями. Такие памятники, как правило, погребены на большую глубину в процессе ландшафтных перестроек. Поэтому открытие палеолитических поселений часто носит случайный характер, не считая, конечно, памятников пещерного типа, которые легче поддаются обследованию.

Открытия палеолитических памятников в различных районах Советского Союза, сделанные в последние два десятилетия, не раз уже заставляли менять представления о времени первоначального появления человека в том или ином регионе. Сейчас значительно изменились наши знания о палеолите Европейской части СССР, Средней Азии и Казахстана, а также обширных просторов Сибири и Дальнего Востока, как, впрочем, изменились представления о палеолите и по другим регионам Старого Света.

Первоначальное заселение территории СССР первобытным человеком было очень сложным и длительным процессом. Освоение новых территорий осуществлялось, по-видимому, из разных центров обитания, в разное время и имело разные масштабы. Во всем этом процессе огромную роль играли природная среда и уровень развития материальной культуры. Заселение умеренной зоны, в которой отчетливо выражаются сезонные климатические колебания с резкими перепадами от высоких летних до низких зимних температур с длительным снежным покровом, возможно стало только после освоения искусственного получения огня и создания искусственного теплового барьера между человеком и окружающей средой. Без теплой одежды и надежно утепленных жилищ невозможно было существование в перигляциальной зоне средних широт Европы и Азии в условиях развития континентального ледникового покрова. Огонь, жилище и одежда — основные достижения человечества, сыгравшие наряду с развитием охотничьего снаряжения главную роль в расширении первоначальной территории обитания предков человека и первых людей.

По известным в настоящее время материалам наиболее древние палеолитические памятники на территории СССР расположены в южных районах, примыкающих к зоне, в которой происходило выделение человека из животного состояния. Многочисленные открытия наиболее древних следов деятельности ранних гоминид на территории Восточной Африки усилили позицию сторонников африканской прародины человека. Однако имеются серьезные основания для включения в эту зону и южных районов Азии (Бо-рисковский П. И., 1977), откуда известно значительное количество неогеновых приматов, в том числе дриопитека, рамапитека и гигантопитека. В Южной и Юго-Восточной Азии известны находки архантро-пов и их каменных орудий. Поэтому представляется возможным, что территория советского Закавказья входила в зону становления человека, являясь ее северной окраиной. В миоцене и плиоцене здесь были благоприятные условия для жизни приматов, на что указывает находка в 1939 г. в восточной Грузии, в Кахетии, двух зубов и обломка верхней челюсти ископаемой человекообразной обезьяны, получившей название «удабнопитек гареджийский» — Udabnopi-thecus garedziensis. Удабнопитек был найден вместе с костями таких крупных млекопитающих, как носорог, мастодонт, динотерий, гиппарион, гиена и др. (Бурчак-Абрамович Н. О. и Габашвили Е. Г., 1950). Эта находка интересна тем, что она является единственной на территории СССР, относящейся к человекообразным обезьянам.

В Закавказье пока неизвестны древнейшие каменные изделия, найденные совместно с ранними формами гоминид.

Все же имеются факты, которые позволяют считать, что первое появление человека на территории Кавказа относится к очень раннему времени. Мы полагаем, что нельзя считать убедительной значительную переоценку возраста находок в Сатани-Дар в сторону омоложения (ср.: ч. II, гл. 2). В этом обширном местонахождении М. 3. Паничкина (1950, 1953) выделила группу изделий, которые наиболее близки аббевильским формам орудий. К сожалению, в Сатани-Даре материалы собраны на поверхности и не поддаются геологической интерпретации. Это допускает возможность разного толкования сделанных здесь находок. Но в последнее десятилетие появились новые дополнительные материалы, которые позволяют вновь вернуться к точке зрения М. 3. Паничкиной и С. Н. Замятнина, поддержанной А. А. Формозовым (1965), П. И. Борисковским (1957) и другими исследователями палеолита о первом появлении людей на территории Кавказа в раннем ашеле.

Новые раскопки в Азыхской пещере в Азербайджанской ССР, проведенные М. М. Гусейновым (см. ч. I), привели к открытию под среднеашельским культурным слоем, в котором найден крупный фрагмент нижней челюсти ископаемого человека, еще нескольких культурных слоев с археологическим материалом и с фауной. Сейчас пока трудно согласиться с мнением М. М. Гусейнова (1976) о датировке нижнего слоя олдувайской эпохой — для этого пока нет достаточных аргументов. Но слой 6, залегающий под среднеашельским, доставил грубые каменные орудия, которые можно сопоставлять с древним ашелем Западной Европы. В этом слое собраны многочисленные остатки ископаемой фауны, в составе которой присутствуют месопотамский олень (Cervus mesopotamica), зюссенборнская лошадь (Equus siissenbornensis), носорог мерка (Dicerorhinus mercki), бизон Шётензака (Bison schotensacki). Перечисленные формы характерны для тираспольского фаунистического комплекса.

В Западной Европе в миндельских отложениях залегают раннеашельские памятники. Следовательно, 6-й слой Азыхской пещеры и подстилающие его слои относятся к более раннему времени, чем средний ашель. Таким образом, нижние слои этой пещеры в какой-то мере косвенно подтверждают первоначальную интерпретацию Сатани-Дара и более убедительно свидетельствуют о раннеашельском времени появления человека на Кавказе. В связи с этим не нужно забывать и о таких небольших местонахождениях, как Игнатенков Куток и станица Саратовская в долине Псекупса на Северном Кавказе, которые С. Н. Замятнин и А. А. Формозов относили к «шелльскому», т. е. к раннеашельскому времени.

Соседство Кавказа с Ближним Востоком, где хорошо известны древнепалеолитические памятники рап-неашельского времени, а может быть, и более ранние верхневиллафранкские, отсутствие крупных естественных преград и открытие древнейших слоев в Азыхской пещере позволяет достаточно убедительно говорить о первом появлении человека на Кавказе, особенно в Закавказье, в нижнем плейстоцене не позднее миндельского времени.

Гораздо сложнее обстоит дело с определением времени и путей первого проникновепия людей на территорию Восточно-Европейской равнины.

Европа, по-видимому, не входила в зону становления человека, и первые люди здесь появились позднее, чем в Африке и Азии. Наиболее древним памятником является грот Валлоне в Приморских Альпах на юге Франции. Но это местонахождение моложэ -африканских, и датируется временем не позднее гюнцского похолодания. Палеомагнитные данные укалывают на то, что поселение в этом гроте относится к зоне прямой намагниченности. А. де Люмлей связывает ее с эпизодом харамильо, абсолютный возраст которого от 950 тыс. до 890 тыс. лет.

Анализ всех европейских материалов позволяет считать, что наиболее достоверное появление здесь первых людей можно относить к рубежу эоплейстоце-на и нижнего плейстоцена {Иванова И. К., 1972, с. 236). Вначале обитаемая территория была ограничена югом Западной Европы, а в конце гюнц-миндель-ского межледниковья и в миндельское время фиксируется расширение ареала. На это указывают многие пункты находок раннеашельских орудий в центре -Западной Европы. К этому же времени относится и находка нижней челюсти ископаемого человека у Мауера близ Гейдельберга (ФРГ).

В памятниках миндельского времени зафиксированы следы огня; по-видимому, к этому времени и относится широкое освоение человеком европейского континента. Памятники этой поры известны не только в ■Западной, но и в Центральной Европе — в Чехословакии, Венгрии, Румынии. Возможно, именно к этому времени относится первое появление человека в южнорусских районах (см. ч. I).

Во время максимального оледенения, опускавшегося двумя большими языками по Днепру и Дону до широты Днепропетровска и г. Калача, в пределах Восточно-Европейской равнины возможность обитания первобытного человека сохранялась только в самых южных районах. К сожалению, следы жизнп древнего человека в этот период очень незначительны. Достоверные памятники известны лишь в разрезе у хуторов Хрящи п Михайловского в устье Северского Донца, и, может быть, в Королево в Закарпатье.

Благоприятные условия теплого микулинского (рисс-вюрмского) межледниковья, когда среднегодовые температуры были выше современных, позволили освоить пространство Русской равнины — до широты 54 параллели. Наиболее яркими памятниками продвижения людей на север в это время являются Хо-тылево близ г. Брянска и Сухая Мечетка на окраине г. Волгограда.

Наступившее новое вюрмское похолодание не привело к сокращению занимаемой людьми территории. На это указывают мустьерские находки в Бетово поблизости от Хотылевского местонахождения, находки единичных разрозненных кремневых изделий близ г. Белева в Тульской обл. и, возможно, на отмелях р. Волги между Казанью и Куйбышевом. Имея уже относительно высокий уровень материальной культуры, люди стали приспосабливаться к ухудшающимся условиям, совершенствуя одежду и жилища. В ряде мустьерских стоянок найдены выразительные кремневые проколки, как, например, в Рожке 1, для сшивания шкур.

Дальнейшее совершенствование обработки шкур животных с появлением призматической техники расщепления камня и создания разных типов скребков, наряду с усовершенствованием очагов и жилищ позволило первобытным людям в эпоху позднего палеолита не только сохраниться в обитаемом ареале, но и продвинуться значительно севернее в условиях прогрессирующего похолодания {Величко А. А., 1973). Позднепалеолитическая стоянка Сунгирь под Владимиром, расположенная несколько севернее 56° северной широты, и Островская имени Талицкого на р. Чусовой фиксируют очередной этап в освоении Русской равнины {Бадер О. Н., 1971). Обе они относятся к брянскому интерстадиалу. К этому же времени относится, по-видимому, и самая северная позднепалеолитическая стоянка у деревни Бызовой в среднем течении р. Печоры, расположенная севернее 64 параллели, примерно в 175 км от Полярного круга {Канивец В. И., 1976). Для нее получена дата по костям в Тартуской лабораторип в 25 450±380 лет. Эта дата близка сунгирской.

Брянский интерстадиал не был теплым. В центре Русской равнины на широте г. Брянска условия были примерно такими, как теперь в центре Якутии {Величко А. А., Морозова Т. Д., 1975). Реконструкция одежды погребенных в Сунгири также указывает на то, что климат был очень холодным.

Климатический минимум, наступивший после брянского интерстадиала, привел, по-видимому, к оттоку населения к югу от 56 параллели. Однако по археологическим данным сейчас пока нельзя судить, насколько значительным было сокращение обжитой территории.

Новая волна освоения северных широт выше 56 параллели относится к позднеледниковью (стоянки Ал-тыново и Золоторучье на Верхней Волге). В Прибалтике люди появились, по-видимому, на рубеже плейстоцена и голоцена. В северо-восточной Белоруссии, в Литве и Латвии достоверных палеолитических памятников, обоснованных стратиграфически, нет. Относимые к финальному палеолиту некоторые местонахождения в Литве {Римантене Р. К., 1971) нуждаются, по нашему мнению, в дополнительном обосновании. Датировки, основанные на типологическом анализе и сопоставлении с памятниками в других районах, недостаточно убедительны, так как формы орудий и техника их изготовления могут быть пережиточными. На Валдае, в Прибалтике и на северо-востоке Русской равнины известны памятники мезолита. С этого момента жизнь здесь не прерывалась.

Первоначальное заселение территории Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока происходило примерно так же, как и в Восточной Европе. Наблюдается постепенное расширение обитаемого ареала с юга на север. Здесь также наиболее древние памятники пока известны только к югу от 48 параллели в пределах Средней Азии и Казахстана {Алпысба-ев X. А., 1961, 1977; Ранов В. А., 1977). Более 15 пунктов дают изолированные находки различных галечных изделий, которые предположительно относятся к домустьерскому времени. К сожалению, в большинстве случаев они не имеют достаточного стратиграфического обоснования, поскольку найдены на поверхности. Именно поэтому нельзя считать убедительным отнесение ко второй половине нижнего плейстоцена шелльско-ашельского комплекса каменных орудий, собранных в большом количестве X. А. Алпысбаевым в районе хребта Каратау в Южном Казахстане (см. ч. II, гл. 4).

Значительно больший интерес представляют новые находки домустьерских памятников в лессовых разрезах Южного Таджикистана, где В. А. Ранов совместно с геологами А. А. Лазаренко и А. Е. Додоновым исследует восемь местонахождений (Путеводитель…, 1977). На двух из них проводятся систематические раскопки с детальным геологическим изучением (Каратау I и Лахути I). Каменные изделия залегают в ископаемых почвах на глубине более 50 м от поверхности водоразделов. Возраст пятого почвенного комплекса, в котором залегают каменные изделия в местонахождении Каратау I, термолюминесцентным методом определен в 200 тыс. лет, что соответствует среднему плейстоцену.

Каменные изделия, собранные в этих местонахождениях, хотя и изготовлены преимущественно из галек и в галечной технике расщепления, имеют довольно развитой облик и не производят впечатления очень древних. Это дает возможность предполагать более ранний возраст типологически более архаичных местонахождений Борыказгап и Танирказган, открытых и изучавшихся X. А. Алпысбаевым.

Большая часть домустьерских местонахождений Средней Азии и Казахстана имеет выраженные черты галечной техники первичного расщепления и относится к пласту галечных культур, характерных для Азии. Это уже само по себе указывает на их истоки. Однако следует отметить, что в районе казахского мелкосопочника открыты местонахождения (Сары-Арка и др.), в которых довольно хорошо представлена бифасиальная техника и ручные рубила {Медоев А. Г., 1970). К сожалению, все североказахстанские местонахождения представлены только сборами на поверхности и расчленены на хронологические этапы искусственно. С обоснованием этих этапов трудно согласиться. Так, например, совершенно нет оснований для датировки местонахождения Жаман-Айбат доднепровским временем {Клапчук М. Н., 1977), как нет оснований для выделения леваллуа-ашельской культуры в отличие от ашельской в Сары-Арка {Медоев А. Г., 1970). Возможно, что некоторые из них относятся к позднеашельскому времени. Если удасться найти доказательства этому предположению, тогда можно будет говорить о том, что на территории Средней Азии и Казахстана имеет место соприкосновение двух больших историко-культурных провинций: переднеазпатской с традициями двусторонней обработки камня с ручными рубилами и галечной восточно-азиатской с чопперами и без ручных рубил.

На территории Сибири и Дальнего Востока бесспорных домустьерских памятников нет. Относимые рядом авторитетных исследователей к древнему палеолиту местонахождения в Филимошках на р. Зее и в Кумарах на р. Амгуни {Окладников А. П1968а) пе имеют, по нашему мнению, достаточно бесспорного стратиграфического обоснования. Поэтому сейчас представляется затруднительным решать проблему первоначального заселения Сибири (ср. ч. II, гл. 4).

Памятники мустьерской эпохи хорошо представлены на всей территории Средней Азии и Казахстана. Известны также они на Алтае, в Хакасии, в отрогах Кузнецкого Алатау, в Туве, в Саянских горах и в долине р. Ангары. Так же, как и в Восточной Европе, в эту эпоху фиксируется расширение ареала обитания до 52—53 параллелей северной широты. Улалин-ка, Усть-Канская и Страшная пещеры недавно дополнены новыми мустьерскими памятниками — пещерой Двуглазка {Абрамова 3. А., Ерицян В. Г., Ермолова Н. М., 1976) и серией местонахождений на высоких террасах р. Ангары {Медведев Г. И., 1975).

В эпоху позднего палеолита происходит еще большее расширение обитаемого ареала. Известны позднепалеолитические памятники на юго-восточной окраине Западной Сибири (Ачинская и Томская стоянки), в Забайкалье и в Приморье. Особенно хорошо изучены позднепалеолитические поселения в долине Енисея. В последнее десятилетие серия новых позднепалеолитических памятников открыта на Лене, Алдане и даже в бассейне р. Индигирка, вплоть до 71° с. ш. Появилось сообщение об открытии позднего палеолита в стоянке Ушки на Камчатке. Для Ушков-ской стоянки получено и несколько различных дат — от 10 тыс. до 21 тыс. лет {Диков Н. Н., 1977).Однако они не проясняют стратиграфической позиции памятника, а типология каменного инвентаря слоев, относимых к позднему палеолиту, не отличается от мезолитического. Это заставляет осторожнее относиться к определению памятника как позднепалеолитического.

В раннем голоцене в эпоху мезолита древние охотники появляются севернее 72 параллели на Таймыре, в Заполярье. Этот момент можно считать окончательным в освоепип территории нашей страны.

Процесс освоения сибирских просторов в эпоху палеолита, очевидно, не был таким постепенным и последовательным, как он рисуется по известным сейчас археологическим памятникам. На такой схематичности сказывается неравномерность изученности разных территорий, недостаточная степень обоснованности точного возраста и сложности палеогеографических реконструкций; выводы о древности того или иного памятника иногда оказываются поспешными. Несомненно, в результате новых исследований изложенная здесь схема усложнится и станет более детальной как для каждого региона в отдельности, так и в целом для всей северной Евразии.

Глава вторая

Ранний палеолит Кавказа

Кавказ — одна из главных областей первичного заселения территории нашей страны древнейшим человеком, область высокой концентрации памятников нижнего палеолита. Изобилие, характер и особенности этих памятников в кавказской области теснейшим образом связаны с географическим положением этой области, ее природными условиями, четвертичной историей и соседством с переднеазиатским древнепалеолитическим миром.

Историографическое введение. Первые поиски следов каменного века на Кавказе были предприняты более ста лет назад в связи с подготовкой V Археологического съезда в Тифлиси в 1881 г. Исходным рубежом исследования палеолита на Кавказе считается, однако, 1898 г., когда французский ученый Жозеф де Бай обнаружил на Северном Кавказе Иль-скую мустьерскую стоянку близ Краснодара. Открытие палеолита к югу от Кавказского хребта произошло несколько позже, во время поездки французского исследователя Жака де Моргана по Армении. На западном склоне Арагаца тогда были собраны каменные орудия, отнесенные им в целом к верхнему палеолиту, хотя он и намечал в их составе некоторые мустьерские формы (Morgan J., 1909).

К 1917 г. нижний палеолит Кавказа был одним из наименее разработанных разделов первобытной археологии этой области. Сведения об ашельской эпохе отсутствовали, скудные мустьерские материалы (Ильская, Арагац) не сохранились и потеряли почти всякое научное значение. По существу советские археологи вынуждены были начинать поиски и изучение нижнего палеолита заново.

Работы советских археологов по исследованию нижнего палеолита Кавказа можно разделить на четыре главных этапа.

Первый, охватывающий период до 1934 г., характеризовался изучением ранее известных памятников. В 1925 г. С. Н. Замятнин вновь открыл и возобновил исследование Ильской стоянки (1925,   1926,

1928 гг.) 4.

Второй этап, включающий 6—7 предвоенных лет (1934—1941 гг.), свидетельствует о становленип советской кавказоведческой палеолитической науки, выражающемся прежде всего в развертывании широких специализированных разведок больших территорий. Планомерные поисковые работы охватпли в эти годы кавказское Причерноморье и отчасти Прикубанье. В Сочинско-Абхазском Причерноморье были обнаружены первые в нашей стране ашельские памятники (Яштух, Гвард, Бырц и др.), первые на Кавказе мустьерские местонахождения (Хоста, Леч-коп, Эшери, Келасури, Очамчире и др.) и мустьерские пещерные стоянки с непотревоженным культурным слоем (Ахштырская, Навалишенская, Ацинская, Воронцовская, Хостинская I и II) (Замятнин С. Н., 1937, 1940, 1950, 1961; Паничкина М. 3., 1940; Крайнов Д. А., 1947). В Прикубанье были открыты нижнепалеолитическое местонахождение Фортепьянка и другие (Замятнин С. Н., 1949).

Третий этап составляет первое послевоенное десятилетие. Качественно новым здесь является вовлечение в исследования памятников и проблем раннего палеолита специалистов, выросших в национальных кавказских научно-исследовательских центрах. Главные достижения этого периода: открытие двух новых крупных районов концентрации ашельских и мустьерских памятников — в Армении (Замятнин С. Н., 1947; Паничкина М. 3., 1950; Сарда-рян С. А., 1954) и в Южной Осетии (Любин В. П., 1954, 1958, 1960а) и новой группы раннепалеолитических памятников в Прикубанье (Замятнин С. Н., 1949, 1950; Формозов А. А., 1952).

С 1955 1. начинается четвертый, последний, этап, наиболее значительный по своим научным результатам. Его открывает обнаружение четырех горных многослойных пещерных стоянок с ненарушенными ашельскпми культурными слоями. Это — Кударо I (1955 г.), Кударо III (1957 г.) и Цона (1958 г.) на территории Юго-Осетинской автономной области Грузинской ССР и Азых (1960 г.) в Азербайджане (Любин В. П., 1959, 1969а; Любин В. П., Левковская Г. М., 1972; Каландадзе А. И., 1965; Мусеи-бов М. А., Гусейнов М. М., 1961; Гусейнов М. М., 1965). В эти же годы раскапывались десятки новых и ранее известных мустьерских пещерных стоянок в Грузии, в Армении, в Азербайджане, в Причерноморье и в Прикубанье (Замятнин С. Н., 1961; Гусейнов М. М., 1959, 1973а; Коробков И. И., 1962; Гри-голия Г. К., 1963; Тушабрамишвили Д. М., 1963а, б; Бердзенишвили Н. 3., 1964; Аутлев П. У., 1964, 1973; Паничкина М. 3., Векилова Е. А., 1962; Векилова Е.А., 1967, 1973; Каландадзе А. Н., 1969; Ерицян Б. Г., 1970, 1975; Любин В. П., Соловьев Л. Н., 1971; Нио-радзе М. Г., 1976; Любин В. П., 1977а; Джафаров А. К., 1978а, б и др.), а также были выявлены и обследованы сотни новых ашельских и мустьерскпх местонахождений в различных районах Кавказа. Среди них следует отметить большие группы нижнепалеолитических местонахождений в Прикубанье (Аутлев П. У., 1963; Формозов А. А., 1965), в Причерноморье (Коробков М. И., 1967, 1971; Гумилевский Н. И., Коробков И. И., 1967; Щелинский В. Е., Островский А. Б., 1970; Любин В. П., Щелинский В. Е., 1972; Бердзенишвили Н.З., 1979; ГриголияГ.К., 1979 и др.), в Имеретии (Тушабрамишвили Д. М., 1962), в Южной Осетии (Любин В. П., 1960а, 1977а), в Армении (Любин В. П., 1961), в Джавахетии (Гри-голия Г. К., 1965), в Кахетии (Бугианишвили Т. В., 1969, 1979), в западном Азербайджане (Мансуров М. М., 1965, 1978) и др.

К настоящему времени нижний палеолит установлен во всех районах Кавказской горной страны: на Большом Кавказе (вплоть до полосы высокого-

 

Рис. И. Карта размещения раннепалсолитических памятников Кавказа

а — мустьерские местонахождения и стоянки; б — ангельские местонахождения; в — пещерные стоянки.

  • I — Цимбал; 2 — Абинская; 3 — Геленджик; 4 — Ильская I и II; 5— Смоленская; 6 — Кадошский мыс; 7— Хаорзе; 8 — Игнатенков Куток; 9 — Бакинская; 10 — Боровикова гора;
  • II — Гришкин бугор; 12 — Имеретинская; 13 — Карпово; 14 — Гойтх; 15 — Хадыженская; 16 — Тухинское; 17 — Ханская; 18 — Фортепъявка; 19 — Курджипская; 20 — Семияблоня; 21 — Ярославская; 22 — Махошевская; 23 — Абадзехская; 24 — Фарское; 25 — Средний Ходжох; 26 — Колоссовское; 27 — Ходзь; 28 — Даховская; 29 — Ачеш-бок; 30 — Баговская; 31 — Баракаевская и Монашевская пещеры, Губский навес I и др.; 32 — Переправная; 33 — карьер Гирей; 34—Синюхов-ское; 35 — Армавир; 36 — Отрадная; 37 — Гурмай; 38 — Хуса; 39 — Кардоникская; 40 — Пластунка; 41—45 — пещеры Азин-ская, Хостинская I и II, Воронцовская, Навалишенская; 46 — Кепшинская пещера; 47 — Ахштырская; 48 — Богос; 49 — Гумария и др.; 50—52 — Хейвани I—V, Леселидзе I—III, Ба-рановка; 53 — Колхида; 54 — Калдахвари; 55 — Бармыш; 56 — Кюр-дере; 57 — Эшери; 58 — Лечкох; 59 — Ахбюк; 60— €1 — Яштух; Бырц, Гвард; 62 — Келасури; 63 — Боговешти; 64 — Свантасавана; 65 — Отап; 66 — Очамчири; 67 — Ачпгва-ра; 68 — Гали; 69 — Чубурисхинджи; 70—72 — Чахати, Сака-жиа, Ортвали; 73—76 — Цуцхватские пещеры (Бронзовая, Бизоновая, Двойной грот и др.); 77 — Сагварджиле; 78 — Джручула; 79 — Самгле-клде; 80—85 — ашельские и мустьерские местонахождения Имеретии: Сербебиу Чиловани, Пере-вича, Кажнари, Хвирати и др.; 86 — Кударо I; 87 — Куда-ро III; 88 — Цона; 89—96 — ашельские и мустьерские местонахождения предгорий Юго-Осетии; Лаше-Балта, Калети, Тигва, Гористави, Квернети, Калети, Каркуста-кау и др.; 97 — Заюково; 98 — Лысая гора; 99 — Гамурзиево, Насир-корт и др.; 100 — Сага-цуха и др.; 101 — Кумрала-када и др.; 102 — Чумус-иниц, Геджух; 103—104 — Кистаури, Оснаури и др.; 105 — Качрети; 106 — Зиари; 107 — Мелани; 109 — Квемо-ке-ди; 110 — Ахалцыхе; 111 — Кумурдо; 112 — Ахалкалаки; 113 — Чикиани (Куюндаг); 114 — Гомарети; 115 — Самшвилде; 116 — Казрети; 117—118 — Джаджур; 119 — Цопи; 120 — Шахлы I—II; 121 — Гаялы и др.; 122 — Юхары-Салахлы; 123 — пещеры Дамжилы и Дашсалахлы; 124—125 — Шашгу-зет, Чахмаклы и др.; 126 — Сатани-дар, Еркар-блур, Арегуни и др.; 127 — пещеры Лусакерт I и II, Апшрабад, Чаткран и др.; 128 — Джрабер I—XI, Фонтан I—II, Кёндарасы I—IV; 129 — Арзни; 130 — Ереванская пещера; 131 — Тагларская пещера; 132 — Азыхская пещера рий), во многих местах Закавказской межгорной депрессии, на Малом Кавказе и на Армянском вулканическом нагорье (рис. 11). Важными чертами послевоенных этапов исследований являются: монографическое издание материалов отдельных стоянок (Григолия Г. К., 1963; Аутлев П. У., 1963; Бердзенишвили Н. 3., 1964), обобщение материалов, накопленных в пределах как отдельных областей Кавказа (Паничкина М. 3., 1950; Сардарян С. А,. 1954; Формозов А. А., 1965; Любин В. П., 1960а, 19696), так и всего Кавказа (Любин В. П., 1969а, 1977а), и широкое привлечение к исследованиям памятников представителей естественнонаучных дисциплин (Любин В. П., Колбутов А. Д., 1961; Любин В. П., Бурчак-Абрамович Н. И., Клапчук М. Н., 1971; Любин В. П., Левковская Г. М., 1972; Любин В. П., Аутлев П. У., Гричук В. П., и др., 1973; Любин В. П., Ренгартен Н. В. и др., 1978; Любин В. П., Селиванова Н. Б. и др., 1978; Габуния М. К., Т ушабрамишвили Д. М., Векуа А. К., 1961; Гричук В. П., Губонина 3. П. и др., 1970; Щелинский В. Е., Островский А. Б., 1970; Векуа А. К., Мамацашвили Н. С., Тушабрамишви-ли Д. М., 1973; Векилова Е. А., Гричук В. П. и др., 1978; Ниорадзе М. Г., Векуа А. К. и др., 1978; Ма-руашвили Л. И., Мамацашвили Н. С. и др., 1978).

Географическая специфика Кавказа заключается в исключительно большом разнообразии ее природных условий. Для понимания палеолита Кавказа в гораздо большей степени, чем для понимания палеолита других обширных регионов нашей страны, необходим учет этого разнообразия, чем и обусловлено настоящее краткое географическое вступление (рис. 12). Границы Кавказа на севере и юге не являются естественными физико-географическими рубежами, так как по обе стороны их нет резких природных различий. Открытость Кавказского перешейка к северу и к югу и смыкание Закавказья с Западной или Передней Азией, частью которой оно является, сыграли важную роль в первоначальном заселении Кавказа человеком и связях его древнейшего населения с сопредельными территориями.

Наиболее крупными орографическими элементами рассматриваемой области являются равнинное Предкавказье и Кавказская горная страна. Предкавказье располагается в степной зоне европейской части СССР, представляя собой южную часть Русской равнины. Кавказская горная страна занимает среднюю и южную части перешейка и подразделяется на Большой Кавказ, Закавказскую депрессию и Закавказское нагорье.               ,

Большой Кавказ — могучая горная система, протягивающаяся поперек Кавказского перешейка. Длина его около 1100 км, ширина — до 180 км. В осевой полосе ее поднимаются хребты — Главный, или Водораздельный, и Боковой с вершинами более 5000 м.

По длине Большой Кавказ делят на три отрезка: Западный, Центральный и Восточный, границами между которыми считают сечения, проходящие через Эльбрус и Казбек. Центральный Кавказ наиболее высокий и оледенелый. На Западном иногда обособляют лесной Черноморский Кавказ (средневысотные горы на участке от Анапы до Сочи) й Абхазский (или Кубано-Абхазский от Сочи до горы Эльбрус).

Закавказская депрессия — зона межгорных прогибов, разделяющая Большой Кавказ и Закавказское нагорье. Западную часть ее составляют Рионская впадина (Колхидская низменность), восточную — Куринская впадина. Между ними располагается среднегорный Сурамский (Лихскип) хребет, являющийся наиболее приподнятым участком депрессии.

Закавказское нагорье — небольшая, северная, расположенная в пределах нашей страны часть Переднеазиатских нагорий. С севера ее ограничивает зона ку-ро-рионских впадин, с юга — р. Араке. Наиболее крупными орографическими элементамп нагорья являются хребты Малого Кавказа, Армянское вулканическое нагорье, Приараксинские хребты и среднеарак-синские котловины.

Малый Кавказ — система хребтов, окаймляющих Армянское нагорье с севера и северо-востока (хребты Аджаро-Имеретинский, Триалетскпй, Сомхетский, Карабахский и др.).

Армянское вулканическое нагорье занимает центральную часть Закавказского нагорья. В пределах Армянского нагорья выделяют Южно-Грузинское (Джавахетское) и Центральное (собственно Армянское). Нагорья эти отличаются широким развитием лавовых пород, большой приподнятостью (1500— 3000 м), слабой расчлененностью, арпдностью и континентальностью. На юго-восточном направлении Армянское нагорье ограничено группой Приараксин-ских хребтов (Зангезурский и др.), на юге, вдоль границы,— цепочкой среднеараксинских котловин с равнинным рельефом (Араратская, Нахичеванская, Ордубадская). Левобережная часть этих котловин и других орографических элементов Закавказского нагорья находится в пределах Турции или Ирана (Гвоздецкий Н. А., 1948, 1963; Антонов Б. А., Гвоздецкий Н. А., 1977).

Исключительное разнообразие климата Кавказа определяется главным образом влиянием рельефа. Основные клпматоразделы проходят по гребню Большого Кавказа и Главному Транскавказскому поперечному поднятию. Климаторазделы существенно влияют на распределение тепла и влагп в пределах перешейка. Большой Кавказ разграничивает два климатических пояса: умеренный и субтропический (Северный Кавказ относится к умеренному поясу, Закавказье — к субтропическому). Горы и поднятия делят территорию горных областей Кавказа на множество районов со своими местными особенностями климата, что обуславливает исключительную пестроту местообитаний, исключительное разнообразие растительного и животного мира. Число видов растений на Кавказе превышает 6000 (тогда как на огромной территории европейской части СССР их около 3500), число видов млекопитающих достигает 130. Особенно богатые в видовом отношении леса произрастают в Колхиде; в лесах этих — множество диких съедобных растений (орехоплодных, плодовых, овощных п др.) (Гросгейм А. А., 1942, 1952). Благодатный климат и обильные пищевые ресурсы Колхиды, судя по скоплению здесь палеолитических памятников, особенно привлекали первобытных людей в эту область. Колхида была, видимо, наиболее надежным убежищем фауны, флоры и человека и во времена оледенений (Любин В. П., 1969а, 1974).

Для изготовления каменных орудий палеолитические люди находили на Кавказе обильный сырьевой материал. Используемые ими каменные породы чрезвычайно разнообразны; в то же время наблюдаются определенные территориальные различия в употреблении осадочных и вулканических пород. Так, в срединной части Кавказского перешейка, в зоне тектонического Транскавказского меридионального поднятия (территория Северной и Южной Осетии, Джавахетии и Армении), в которой имеются многочисленные разломы и излияния лав, абсолютно преобладают ашельскпе и мустьерские индустрии, базирующиеся на лавовых породах (андезиты, базальты, обсидианы). Наиболее крупные ашело-мустьерские мастерские и стоянки-мастерские встречены непосредственно на выходах лавовых пород в районах особенно мощного проявления магматизма (Армения, Джавахетия). Таковы Сатани-Дар, Джрабер, Фонтан в Араратской котловине, северное подножье Мокрых гор в Джавахетии. К западу и к востоку от названной зоны (в Колхиде, Причерноморье, Прикубанье, Дагестане, Азербайджане) доминируют кремень и другие осадочные породы.

Отметим также, что в ашельское время люди чаще употребляли грубый и вязкий валунный материал, крупные гальки, куски различных окремненных и вулканических пород (Азых, Цона, Кударо, Лаше-Балта, Юкары-Салахлы и др.). При отсутствии в достаточном количестве более качественного сырья такой материал использовался отчасти и мустьерскими людьми (Цопи, Азых, Кударо). В ряде мест широко использовались кремнистые сланцы и известняки и аргиллиты (Кударо, Цона, Джручула, Таглар).

Размещение раннепалеолитических поселений в связи с тафономическими условиями и палеогеографией. Картирование раннепалеолитических памятников показывает сильную диспропорцию в заселении древними людьми западной и восточной половины Кавказского перешейка, несоответствие в заселении равнинных, предгорных и горных районов, редкую встречаемость в этой области стоянок под открытым небом с ненарушенным культурным слоем. Картина эта отражает не только состояние наших знаний, но и тафономические особенности захоронений палеолитических остатков в условиях горной страны и события четвертичного прошлого Кавказской области.

Тафономические обстоятельства (сильная эрозия) не благоприятствовали сохранению и захоронению здесь палеолитических стоянок под открытым небом. Особенно плохо сохранились следы пребывания ашельских и мустьерских людей в полосе средних и высоких гор. В глубине гор Большого Кавказа, например, известны лишь скудные раннепалеолитические находки в Юго-Осетии (местонахождения Фасраг и Учелет на высоте 1600—1800 м) и Имеретии (сборы Д. М. Тушабрамишвили на склонах и перевалах Рачинского хребта). Единичны также местонахождения в равнинных районах (например, находки А. А. Формозова в карьере Гирей близ г. Кропоткин). Подавляющее же большинство раннепалеолитических местонахождений располагается в полосе низких предгорий п прилегающих к нему участков депрессий, вовлеченных в зону новейших сводовых поднятий Большого и Малого Кавказа. Таковы местонахождения северных предгорий Большого Кавказа, местонахождения предгорий южного склона Западного и Центрального Кавказа, местонахождения северных предгорий Малого Кавказа и подгорных участков Гянджа-Казахской наклонной равнины в западном Азербайджане. В области же Армянского вулканического нагорья местонахождения располагаются главным образом в районах межгорных понижений — котловин.

В. М. Муратов (1969а), исследовавший геолого-геоморфологические особенности ашельских местонахождений в Прикубанье, отмечает, что последние приурочены к зоне устойчивых четвертичных поднятий очень небольшой амплитуды: они тянутся узкой полосой, захватывая высокую часть Прикубанской наклонной равнины и низкие предгорья. Севернее этой полосы они, видимо, погребены под толщей новейших континентальных осадков; южнее, в горных районах, могли быть уничтожены интенсивным склоновым смывом.

На колхидском склоне Большого Кавказа ангельские и мустьерские памятники (в том числе и пещерные) известны в горах вплоть до субальпийского пояса горно-луговой зоны, до высоты 1600—2100 м над уровнем моря (местонахождение Учелет и пещеры Цона и Кударо в Юго-Осетии, в 15—20 км от Водораздельного хребта (рис. 11), в то время как на северном склоне мустьерские и ашельские находки отмечены не выше абсолютной высоты в 1000 м (местонахождения североюрской депрессии в Карачаево-Черкесии, в 60—70 км от Водораздельного хребта).

Различия в масштабах проникновения древних людей в глубину гор южного и северного склонов Большого Кавказа следует, по всей видимости, объяснять фактором гляциологическим: плейстоценовые оледенения проявились наиболее мощно на северном склоне, особенно в его центральной части. Во время предпоследнего оледенения и максимальной фазы последнего оледенения (терского и безингийского, по Е. Е. Милановскому) ледниковые языки проникали в североюрскую депрессию и кое-где, через ущелья Скалистого хребта, продвигались севернее последнего (Думитрашко Н. В., Милановский Е. Е., 1977;

Рис. 12. А—карта-схема расположения известняково-карстовых областей Большого и Малого Кавказа. По Н. А.’Гвоздец-кому (1968—1972)

А — 1 — установление границы карстовых областей; 2 — предполагаемые границы карстовых областей; I — массив Фишт-Оштен-Лагопаки в Черногорье; II — западная часть полосы куэст; III — восточная часть полосы куэст; IV — область переходной «куэстово-складчатой» полосы и Андийского хребта; V — область известнякового внутреннего Дагестана; VI — известняково-карстовая область юго-восточного Дагестана; VII — пещерная область Шахдага; VIII — северо-западная область Черноморского побережья Кавказа; IX — Сочинско-Абхазская область; X — Западно-Грузинская область; XI — область на Водораздельном хребте; XII — северный склон Западного Кавказа; XIII—Западно-Азербайджанская область; XIV — Дашкесканская область; XV — Тутгунчай-Шу-шинская область; XVI — Зангелано-Фпзуллинская область.

Б — палеогеографическая схема плейстоценового оледенения Кавказа (по Н. В. Думитрашко, 1977).

1 — области развития горно-долинных плестойценовых оледенений (с максимальным распространением в позднем плейстоцене) ; 2 — современное оледенение; 3 — крупные озерные бассейны; 4 — эскарп Скалистого хребта

 

£

4 Палеолит СССР

 

49

 

Думитрашко Н. В., Милановский Е. Е., Вальян С. П., Саядян Ю. В., 1977).

В эпохи оледенений сильно снижались высотные ландшафтные пояса и резко сокращались территории, пригодные для жизни человека. Стоянки людей в эти периоды перемещались в районы низких гор, предгорий (Любин В. П., 1969а; 1970; 1972а; 1974; 1980а).

Территории, доступные для обитания человека в ледниковья, были не только сужены, но и расчленены: горно-ледниковый барьер Большого Кавказа периодически почти полностью отделял Северный Кавказ от Закавказья. Ряд более мелких прерывистых барьеров находился в Закавказье (ледники покрывали вершинные зоны вулканических нагорий и наиболее приподнятые хребты Малого Кавказа и Южной Армении) (Думитрашко Н. В., Милановский Е. Е., 1977) (рис. 12).

Гляциально-климатический фактор дополнялся рядом других палеогеографических обстоятельств, влиявших на изменчивость размеров и пределов зоны расселения четвертичных людей, на дислокацию их стоянок. Таковы вулканизм, наступания (трансгрессии) и отступания (регрессии) морей, перестройка речной сети.

Молодой вулканизм связан с полосой Транскавказского поперечного поднятия. С наибольшей мощностью он проявил себя во второй половине плейстоцена на Армянском вулканическом нагорье, явившись здесь одним из главных факторов формирования рельефа (Антонов Б. А., 1971; Милановский Е. Е., 19776). Вулканические извержения, растекания лав по котловинам и долинам рек могли быть причиной гибели древних поселений, перемещения людей в другие районы.

История развития Черного, Азовского, Каспийского морей и Маныча в эпоху среднего и верхнего плейстоцена не менее важна для представления об изменяющихся границах кавказской ойкумены раннепалеолитических людей. Амплитуда колебаний уровней Черного и Каспийского морей, связанных с чередованием ледниковых и межледниковых эпох, достигала в плейстоцене 100—200 м. В трансгрессивные фазы развития этих морей, когда Маныч превращался в реку-пролив, а Азовское море — в проточный бассейн, они образовывали единую водную артерию. Так, в начале верхнего плейстоцена (рисс-вюрмское межледниковье), во время карангатской — нижнехвалынской трансгрессии, Крым становится островом, а Маныч — проливом, затоплены были также Рионская низменность и часть Прикаспийской.

Стадии высокого стояния уровней морей разделяют стадии резкого понижения. Предкарангатская (после-узунларская) регрессия соответствует рисскому оледенению (или последнему этапу его). В это время Черное и Азовское моря сильно сокращаются по площади и осушается Маныч. Послекарангатская регрессия в начале вюрмского оледенения была более значительной: осушается Маныч и Азовское море, Дон прокладывает свою долину к Керченскому проливу, Черноморский бассейн достигает своего максимального регрессивного уровня (122 м ниже современного), при котором вдоль побережья Кавказа осушается полоса моря шириной 7,7—9,4 м (Островский Б. А., 1967; Милановский Е. Е., 1977в).

В силу периодического осушения Маныча и (в начале вюрма) Азовского моря возможны были, по всей видимости, известные сухопутные контакты Кавказа с Крымом и Русской равниной, передвижения определенных групп палеолитического населения этих областей. Небезынтересно в данной связи отметить, что единичные встреченные в Донбассе ручные рубила (в районе Амвросиевки и близ Макеевки; Замят-нин С. Н., 1953; Цвейбелъ Д. С., 1972, 1979; см. также ч. II, гл. 3) имеют, как кажется, некоторые параллели на Кавказе.

В период послекарангатской регрессии Черного моря, когда в Кавказском Причерноморье происходило сильное снижение высотных ландшафтных зон (Любин В. П., 1968, 1974; Гричук В. П., Губонина 3. П. и др.. 1970; Любин В. П., Бурчак-Абрамо-вич Н. И., Клапчук М. Н., 1971), вероятно, смещение населения к берегу моря и в какой-то мере временное пребывание его в осушенной полосе шельфа.

Перемещения поселений палеолитических людей могли также происходить в связи с перестройкой речной сети. В плейстоцене многие реки Кавказа полностью или на значительных участках меняли свои русла, смещались в различных направлениях (Думитрашко Н. В., 1977). На склонах реликтовых долин, которые сохранились в рельефе, вероятны поэтому находки следов пребывания древнейших обитателей Кавказа.

Раннепалеолитические скальные убежища (навесы, гроты, пещеры). Раннепалеолитические стоянки в скальных убежищах являются главным источником наших знаний о древнейшем населении Кавказа. Стоянки эти находятся в первичном залегании и обладают ценными стратифицированными свидетельствами: археологическими, литологическими, палеонтологическими, палеоантропологическими. Новейшие данные об их размещении, количестве, степени исследованности и вероятном научном потенциале представляют значительный интерес.

Большая часть исследуемых в настоящее время скальных убежищ связана с карстующимися (главным образом юрскими и меловыми) известняковыми породами. Породы эти распространены на Большом Кавказе и на востоке Малого Кавказа: на Большом Кавказе расположено 12 из 16 выделяемых в настоящее время в рассматриваемой области карстовых областей (рис. 12). Известняково-карстовый ландшафт опоясывает Большой Кавказ почти на всем протяжении его северного склона (от р. Пшехи в Прикубанье до р. Самур в Дагестане) и западной, колхидской, части южного склона (от р. Сочи до Кударского ущелья в Юго-Осетии) (Гвоздецкий Н. А., Маруашви-ли Л. И., 1977).

В полосе карстующихся пород северного склона известно большое количество навесов и пещер, но они еще очень слабо исследованы: открыты лишь единичные пещерные стоянки конца каменного века в Дагестане (Чох), Северной Осетии (Шау-легет) и в Ка-барде (Сосруко). Исключение составляет только Прикубанье, где известна группа пещерных стоянок мустьерского времени (Монашеская, Баракаевская, Губский навес № 1 и др.).

В западной, колхидской, части южного склона, где в условиях теплого и влажного климата карстовые процессы протекают особенно интенсивно, отмечены многие сотни скальных убежищ (Гвоздецкий Н. А., 1963; Гвоздецкий Н. А., Маруашвили Л. И., 1977; Тинтилозов 3. К., 1976). В этой полосе, в пределах всех высотных зон, исследуется большая группа пещерных памятников нижнего и верхнего палеолита. Таковы стоянки Сочинено-Адлерского Причерноморья (Ахштырская, Воронцовская, Кепшинская. Ацинская, Навалишенская, Хостинская I и II), Абхазии (Свантасавана, Бзыбский навес, Окуми, Ква-чара, Апианча и др.), Имеретии (Сакажиа, Ортвали, Чахати, группа Цуцхватских пещер, Сагварджиле, Джручула, Самглеклде, Дзудзуана, Таро-клде, Хергу-лис-клде, Гварджилас-клде и др.) и Юго-Осетии (Цона, Кударо I и III, Кведи, Шагат-хох). Особенно поразительна концентрация палеолитических стоянок в карстовых полостях речных каньонов Окрибы (ущелья рр. Цхалцитела и Шабатагеле) и небольшой (60X42 км) Верхне-Имеретской возвышенности (ущелья р. Квирилы и ее притоков (Маруашвили Л. И., 1971а).

Известняково-карстовый ландшафт и карстовые пещеры на Малом Кавказе известны лишь в хребтах его восточной части — Сомхетском, Шахдагском и Карабахском. Здесь выделяют четыре разрозненных и археологически еще слабо исследованных карстовых области:   Западноазербайджанскую, Дашкесан-

скую, Шушинскую и Зангелано-физулинскую (Гвоздецкий Н. А., Маруашвили Л. И., 1977). В двух из них — первой и третьей — исследуются четыре раннепалеолитические пещерные стоянки (Дамджилы, Дашсалахлы, Таглар и Азых).

Вне Малого Кавказа, на территории Закавказского нагорья, до недавнего времени были известны лишь ашело-мустьерские местонахождения открытого типа (Сатани-Дар, Джрабер и др). Ряд свидетельств последних лет позволяет, однако, допустить, что «палеолитический пещерный потенциал» Закавказского нагорья не уступает, возможно, потенциалу известняково-карстовых областей Кавказа. Потенциал этот, как кажется, составят палеолитические стоянки в естественных гротах, обнаруженных недавно в лавах Армянского вулканического нагорья5. Убежища эти приурочены к глубоким речным каньонам-ущельям, врезанным в обширные лавовые плато нагорья. Палеолитические убежища нового типа обнаружены в основании протекавших по этим ущельям молодых — плиоценовых и четвертичных (доашельских, по К. И. Карапетяну) — лавовых потоков. К. И. Карапетян (1977) относит подобные небольшие, как правило, полости к типу «лавово-контактных» и полагает, что они возникли при вымывании рекой шлаков из линзовидных карманов, образовавшихся в результате взаимодействия оснований раскаленной лавы с водой6.

Именно такие, как кажется, палеолитические «гроты под лавами» впервые были обнаружены на территории Цалкинского и Гомаретского плато Южногрузинского нагорья. Таковы Бармаксыз (Эдзани) и Зуртакети, исследованные, соответственно, в 1937, 1963 гг. (Куфтин Б. А., 1941; Габуния М. К., 1964, 1970) и в 1945, 1962 гг. (Маруашвили Л. И., 1946; Замятин С. Н., 1950; Габуния М. К., 1970). Более значительные исследования лавовых убежищ были произведены в Армении после того, как Г. А. Азизян открыл в 1966 г. в лавовой полости каньона р. Раздан в Араратской котловине мустьерскую стоянку Ереван I. К настоящему времени в ущелье р. Раздан обнаружено свыше сотни таких полостей (Карапетян К. И., 1977); в них открыты и исследуются нижнепалеолитические стоянки Ереван I, II, Лусакерт I, II, Зовуни и др. (данные Б. Г. Ерицяна).

Вероятны значительные масштабы распространения лавовых гротов на территории всего Армянского вулканического нагорья и сопредельных районов плиоценовых и четвертичных вулканитов Турции п Ирана. К. И. Карапетян (1977) насчитывает в вулканических районах Армянской ССР не менее 1,5 тысяч таких пещер. Б. А. Антонов еще раньше (1958,1971) отмечал наличие подобных пещер в долине р. Тертер, в Кельбаджарской котловине Карабахского нагорья. Вероятны пещеры такого рода и в лавовых потоках долин рек Акера, Арпы и др. Л. И. Маруашвили (19716, с. 349) говорит о широком распространении естественных пещер в лавах Южногрузинского нагорья (в ущельях рек Куры, Ахалкалаки, Храми, Ма-шавери, Зуртакети и др. )•

Лавовые пещеры, в отличие от известняковокарстовых, которые нередко бывают на Кавказе галерейными (длиной до 50—100 и более метров), имеют вид небольших гротов и навесов. Всего в настоящее время на Кавказе известно и исследуется около 70 пещерных стоянок эпохи палеолита и мезолита. Свыше 50 из них содержат раннепалеолитические культурные слои и, как правило, являются многослойными.

Раннепалеолитические находки под открытым небом [геологогеоморфологические позиции и возраст]. Огромное разнообразие местообитаний в условиях горного и равнинного Кавказа явилось причиной большого разнообразия мест поселений древнейших людей. В климатически благоприятные периоды они селились в пределах всех высотных ландшафтных зон, располагаясь по берегам рек (пойменные террасы), озер и морей, близ родников, в удобных ложбинах, в естественных убежищах. Во времена похолоданий предпочтение отдавалось укрытым местообитаниям (пещеры, навесы, гроты) в полосе низких гор. Выбор участка для поселения или кратковременной остановки определялся также близостью сырья для изготовления орудий, пунктов, удобных для облавных охот (обрывы, теснины), скрадывания дичи (солонцы, переправы), мест, изобилующих растительной пищей.

Четвертичные оледенения, трансгрессии и регрессии морей, тектонические движения, вулканизм, эрозия и другие явления обусловили исключительное разнообразие сохранности и захоронения указанных поселений. Наилучшей степенью сохранности обладают стоянки, погребенные в отложениях скальных убежищ, встречающихся в толщах эакарстованных известняков (Большой и Малый Кавказ), в основаниях лавовых потоков (Закавказское нагорье), в массивах юрских (?) песчаников (Медовые пещеры близ Туапсе). Что касается поселений под открытым небом, то часть из них могла быть затоплена морем, перекрыта аллювием, склоновыми отложениями, лавовыми потоками7, ледниковыми и водно-ледниковыми осадками и т. д., сохранившись (в первичном или вторичном залегании) в погребенном состоянии, в определенной стратиграфической позиции. Другая часть разрушенных стоянок оказалась на дневной поверхности и фиксируется только находками каменных орудий, геологическая привязка которых, как правило, невозможна.

Раннепалеолитические находки под открытым небом связаны чаще всего с морскими и речными террасами: они приурочены к базальным горизонтам этих террас (аллювий), к покрывающим их покровным (континентальным) суглинкам или к поверхности и склонам этих террас. Комплексное изучение геолого-геоморфологпческих позиций и возраста террасовых находок производится в настоящее время в Сочинско-Туапсинском Причерноморье. Расчленение всего комплекса четвертичных отложений опирается здесь на стратиграфию и геохронологию морских террас и соответствующих им террас речных долин Причерноморья. А. Б. Островский выделяет на черноморском побережье следующие фаунистически датированные морские террасы: нижнеплейстоценовую (минделъ-скую), чаудинскую (140—150 м), среднеплейстодено-вые — древнеэвксинскую (миндель-рисскую) (90— 120 м), узунларскую (пшадскую) (65—80 м) и древ-некарангатскую (ашейскую) (55—60 м), верхнеплейстоценовые — карангатскую (рисс-вюрмскую) (35— 37 м), позднекарангатскую, или сурожскую (вюрм-скую 18—20 м), и новочерноморскую (голоценовую). Ураново-иониевые датировки возраста раковин из базальных горизонтов четвертой ашейской террасы колеблются в пределах 144—120 000 лет, третьей каран-гатской— 91—71000 лет, второй сурожской — 49— 30 000 лет.

В последние годы на участке этих морских и соответствующих им террас обнаружено много ашельских, мустьерских и позднепалеолитпческих местонахождений. Часть находок собрана на поверхности террас, часть залегала в их базальном аллювии или в континентальном покрове (Щелинский В. Е., Островский А. Б., Янушкевич Ю. Д., 1970; Щелинский В. Е., Островский А. Б., 1970; Островский А. Б., Измайлов Я. А. и др., 1977; Щелинский В. Е., 1977). Публикации об этих находках носят, к сожалению, очень предварительный, иногда не вполне ясный характер. Сообщается, что мустьерские изделия встречены в базальном горизонте третьей карангатской (рисс-вюрмской) морской террасы и в отложениях коры выветривания того же времени более высокой четвертой ашельской террасы. Отдельные мустьерские местонахождения обнаружены также в отложениях более древних — конце среднего плейстоцена (аллювий IV террасы р. Шапсуто) и в отложениях более молодых (нижневюрмских). Ашельские же находки тяготеют к среднечетвертичным субаэральным покровам IV, V, VI и VII морских и речных террас (ашейской, пшадекой, древнеэвксинской и чаудин-ской). Отмечено сосуществование ашельской и мусть-ерской культур в конце среднечетвертичного времени, мустьерской и верхнепалеолитической в период нижневюрмского оледенения (Щелинский В. Е., Островский А. Б., 1970). В более поздней публикации (Островский А. Б., Измайлов Я. А. и др., 1977) говорится, что ашельские местонахождения связаны с отложениями V (узунларской) и более древних террас, а мустьерские — с морскими ссадками IV и III террас и с соответствующими континентальными образованиями.

Каменные орудия из этих террасовых местонахождений пока не опубликованы. Не исключены неточности в определении археологического возраста отдельных находок, что привело, как кажется, к чрезмерному удревнению некоторых мустьерских и позднепалеолитических местонахождений.

С целью установления стратиграфии четвертичных отложений и возраста террас левых притоков р. Кубань, к которым приурочена большая часть палеолитических месторождений Прикубанья, В. М. Муратов производит широкое сопоставление этих террас с морскими и речными террасами Причерноморья. Аналогом морских террас, по его мнению, является, соответственно: чаудинской — V терраса кубанских притоков, древнеэвксинской — IV, карангатской (рисс-вюрмской) — III, позднекарангатской— II. III терраса хорошо развита в долинах всех этих рек и почти повсеместно перекрыта покровом лессовидных суглинков, аналогичных тем, которые покрывают карангатскую морскую террасу (Муратов В. М., 19696, в).

На основании такой параллелизации производится определение стратиграфического и возрастного положения важнейших Прикубанских раннепалеолитических памятников открытого типа. Культурные слои Ильской мустьерской стоянки, по мнению этого исследователя, приурочены к толще склоновых отложений, перекрывающих III террасу, что позволяет говорить о вюрмском возрасте стоянки. Ашельские изделия на местонахождении Игнатенков куток в долине р. Псекупс вымываются из базальных галечников IV террасы, что допускает среднечетвертичный возраст этого памятника.

В рамках данной схемы делается также попытка раскрыть геологический возраст мустьерских террасовых местонахождений в долинах каспийских рек (местонахождения Гамурзиево и Насир-Корт в долине р. Сунжа). Лессовидные суглинки, к которым приурочены мустьерские орудия, перекрывают здесь III рисс-вюрмскую террасу, но нигде не распространяются на молодые террасы, что предполагает вюрм-ский возраст этих орудий. Произведенные исследования позволяют заключить, что мустьерские памятники Северного Кавказа «связаны с толщей вюрм-ских склоновых отложений, перекрывающих рисс-вюрмские аллювиальные отложения третьей речной террасы» (Муратов В. М., 19696, с. 35).

Террасовые раннепалеолитическйе местонахождения имеют широкое распространение и в других районах Кавказа. К югу от Сочи они известны на поверхности и в аллювии 35—40-метровой террасы р. Псоу, которая в устье этой реки переходит в соответствующую ей морскую (древнекарангатскую), что допускает отнесение кремней из аллювия террасы к рис-скому времени (Любин В. И., Щелинский В. Е., 1972). Мустьерские кремни в этом районе собраны также на поверхности и в покровных суглинках морских карангатских и соответствующих им речных уровней на участке рек Мзымта, Псоу, Сандрипши, Запета, Хашупсе. В ряде пунктов (Хейвани, Баро-новка, Сулево и др.) мустьерские и, вероятно, поздне-ашельские орудия залегали в покровных суглинках, развитых на более высоких террасах (Соловьев Л. И., 1959; Гумилевский Н. И. и Коробков И. И., 1967; Любин В. П. и Щелинский В. Е., 1972).

В полосе Транскавказского меридионального поднятия, в северных и южных предгорьях Центрального Кавказа, где число уровней и относительные высоты речных террас возрастают, мустьерские местонахождения встречены на поверхности и в размывах покровных суглинков 80—100-метровых и более высоких террасовых уровней на р. Большой Лиахви в Юго-Осетии на р. Баксан близ Заюково Кабардино-Балкарии (Любин В. И., 1977а, б). В долине р. Терек близ Орджоникидзе мустьерские находки приурочены к поверхности и покровам 70—80-метровых террас (Любин В. И., 19696).

В предгорьях Малого Кавказа группа раннепалеолитических местонахождений связана с разновысокими четвертичными террасами р. Куры и ее притоков Инджа-су, Храми, Акстафа и др.; террасы эти датируются временем от нижнехазарского (мин-дель-рисс) до хвалынского (вюрм) (Мансуров М. М., 1978).

Вопрос о возрасте террасовых местонахождений Кавказа, несмотря на ряд отмеченных геологических привязок, чрезвычайно сложен. Одна из главных трудностей заключается в переотложенности, вторичном залегании всех (за исключением Ильской стоянки) ашельских и мустьерских находок, связанных с террасами. Правда, памятники с разрушенным культурным слоем, перемещенные компоненты которых (чаще всего лишь одни кремни) были затем захоронены в синхронных им или более поздних базальных горизонтах террас, могут быть датированы более уверенно. Ураново-иониевые даты некоторых таких уровней в известной мере ориентируют в возрасте вмещаемых ими культурных остатков.

Гораздо более проблематичны стратиграфическое положение и возраст находок, встреченных в покровах террас: покровы эти не одновозрастны самим террасам (Иванова И. К., 1969, с. 31) и могут иметь стратиграфические лакуны. Лишь надежные литоло-го- и биостратиграфические показатели колонок покровных отложений могут помочь геологической стратификации и датировке встреченных в них археологических находок. Иногда, впрочем, даже наличие таких показателей и нахождение в покрове в первичном залегании не дают картины ясного стратиграфического положения стоянки. Так, ранневюрмский возраст Ильской стоянки определяется лишь как наиболее вероятный (Величко А. А., Иванова И. К.,

  • 1969). Что же касается раннепалеолитических находок на поверхности террас, на плоскогорьях, в руслах рек и т. п., то они по существу не имеют стратиграфического значения (Иванова И. К., 1969, 1977).

Отметим, наконец, что в условиях Кавказской горной страны сопоставление морских и речных террас, параллелизация террас равнинных и горных районов, террас черноморских и каспийских рек имеет большие методические трудности, ибо число террас, их высота и возраст определяются здесь многими локальными факторами (различиями ритмов и амплитуд неотектонических движений в разных районах, асинхронностью трансгрессий Каспийского и Черного морей и др.; Думитрашко Н. В., 1977; Миланов-ский Е. Е., №Т1в).

Раннепалеолитические стоянки в пещерах (литолого-стратиграфические и биостратиграфические показатели; вопросы экологии и хронологии). Ашельские и мустьерские стоянки в пещерах занимают более надежные геохронологические позиции. Они находятся в основном8 в первичном залегании, имеют многообразные литологические и биостратиграфические характеристики, иногда — радиоуглеродные датировки.

Мустьерские культурные слои кавказских пещер по этим показателям относятся в целом к первой половине вюрмского оледенения, ашельские — к более древним отделам плейстоцена. Но устоявшихся и общепринятых взглядов на этот счет пока не существует. Недостаточно разработана и более дробная хронология последней ледниковой эпохи: привязка отдельных мустьерских и более поздних культурных слоев к тем или иным этапам вюрмского оледенения.

В группе пещер сочинского Причерноморья (Ахш-тырская, Воронцовская и др.) некоторые исследователи отмечают следующее закономерное строение отложений: мустьерские слои представлены толщей пестроцветных глин и суглинков, отлагавшихся (судя по спорово-пыльцевым показателям верхов этой толщи) в условиях холодного и влажного климата первой половины вюрма; верхнепалеолитические — толщей остроугольного десквамационного щебня, имеющей радиоуглеродную дату 19 000±500 (Муратов В. М., 19696; Фриденберг Э. О., 1970; Гричук В. И., Губонина 3. П. и др., 1970; Муратов В. М., Фриденберг Э. О., 1974; Векилова Е. А., Гричук В. И. и др., 1978). Мустьерские слои причерноморских пещер не всегда, однако, представлены только глинистыми (весьма варьирующими, кстати) отложениями, что говорит о нестабильности климатической обстановки в эпоху образования этих отложений.

Климатические колебания мустьерского времени запечатлелись в лито-стратиграфии многих пещер Кавказа чередованием различных по своему составу горизонтов (глинистых и щебенчатых; переполненных щебнем, угловатым или сглаженным — выветре-лым или окатанным; претерпевшим большие или меньшие геохимические преобразования). Лито-стратиграфические показатели находятся в согласии с биостратиграфическими и позволяют обозначить в вюрме Кавказа несколько климатических подразделений: два холодных максимума брёрупский интер-стадиал и так называемый «средний вюрм», что в общих чертах соответствует Вюрму I и II, Вюрму I—II и Вюрму II—III французской схемы {Любин В. П., 1968; 1972а; 1974; 1980в; Любин В. П., Левковская Г. М., 1972; Левковская Г. М., 1980; Маруа-швилй Л. И., 1978).

Наиболее древние мустьерские уровни (слои 4 в пещерах Кударо I и III; слой 3d в Сакажиа; вероятно, низы мустьерских отложений в Цоне, в Ахштыре и в некоторых других пещерах) характеризуют обстановка повышенного увлажнения и заметных эпигенетических изменений (сталагмитовые покровы и возросшие пристенные натеки; линзы брекчии; заметная оглаженность и корродированность щебня; фос-фатно-карбонатные образования). Похолоданию эпохи Вюрма II (нижневалдайское, или калининское, оледенение Русской равнины) соответствуют, по всей видимости, щебенчатые отложения Бронзового и Двойного грота в Цуцхватах, верхи слоя 4 и слой 3 в Кударо I и III, уровни За, в, с в Сакажиа, мустьерские слои в пещерах Баракаевской и Кепшинской, нижние мустьерские слои в Ереванской пещере и др. Влажный климат эпохи Вюрма II — III запечатлелся в сильной эрозии кровли мустьерских отложений, в появлении глинисто-карбонатных корок и т. п., отмеченных в кударских пещерах, в Цоне, в Ахштыр-ской, Воронцовской и других пещерах {Замят-нин С. Н., 1961; Любин В. П., 1968, 19726, 19806, в; Любин В. П., Бурчак-Абрамович Н. И., Клапчук М. Н., 1971; Любин В. П., Левковская Г. М., 1972; Ерицян Б. Г., 1970; Маруашвили Л. И., 1978; Аутлев П. У., 1978; Селиванова Н. Б., 1980).

Более древние домустьерские отложения известны в настоящее время по ашельским культурным слоям закавказских пещер Кударо I, III, Цоне и Азых (рис. 13). Ашельские культурные слои в пещере Кударо I представлены тремя литологическими горизонтами, средний и нижний из которых (56 и 5в), судя по всем показателям, являются межледниковыми (рис. 13); они сложены плотным фосфатизованным суглинком (алевритистый фосфорит), возникшим в результате сильного преобразования первичного обломочного и костного материала. Известняковый щебень носит здесь следы сильнейшей коррозии вплоть почти до полного растворения {Ренгартен Н. В., Черняховский А. Г., 1980).

Ашельские слои в Цонской пещере имеют мощность до 2,5 м и подразделяются на пять горизонтов суглинков и супесей, содержащих иногда щебень и (в базальном горизонте) крупные глыбы известняка {Каландадзе А. Н., 1965).

Мощность ашельских напластований в Азыхской пещере превышает 6 м. Здесь как будто представлены все стадии ашеля: ашель ранний (слой VI), средний (V) и верхний (IV—III). Ашельские слои подстилает четырехметровая пачка более древних доашель-ских осадков (слои VII—X), датируемых предположительно верхним апшероном (верхнее подразделение плиоцена, относимое некоторыми исследователями к эоплейстоцену). В этих придонных слоях найдены гальки со следами искусственной оббивки, напоминающие архаичные олдувайские орудия {Гусейнов М. М., 1975).

Толща отложений в Азыхе разделяется на 25 литологических горизонтов, отличающихся по цвету и вещественному составу; последний свидетельствует о характере природной обстановки в период формирования тех или иных археологических слоев. Судя по этим данным, во время образования слоев VIII—X существовал теплый и относительно влажный климат; во время накопления осадков раннеашельского слоя VI климат менялся от теплого и относительно влажного до относительно засушливого и холодного; во время образования слоя V— от относительно теплого и влажного до относительно влажного и холодного {Гаджиев Д. В., Гусейнов М. М., Мамедов А. В., Широков Н. Ш., 1979).

Биостратиграфические показатели кавказских пещерных стоянок углубляют наши представления о возрасте этих стоянок, о природных особенностях различных районов четвертичного Кавказа и крупных климатических сдвигах, имевших место на Кавказе со времени первичного заселения его территории человеком.

В пещерах найдены обильные фаунистические материалы: в ашельских и мустьерских слоях пещеры Кударо I обнаружены костные остатки более 80 видов крупных позвоночных, грызунов, рукокрылых, птиц, амфибий и рыб, в Кударо III—более 40 видов, в Азыхе—35, в Цоне—13; в мустьерских слоях Ереванской пещеры — 24; Кепшинской пещеры — 17, Ахштырской—16, Джручулы—12, Воронцовской — 10, Баракаевской —7.

Фауна ашельских и мустьерских культурных слоев, встреченных в пределах одних и тех же многослойных памятников, демонстрирует существенные количественные и качественные различия. В ашельских слоях Азыхской пещеры, расположенной в области Переднеазиатских нагорий, представлено, как указано, 35 видов животных, в мустьерских — только 10. Основными объектами охоты и в ашеле и в мустье здесь были пещерный медведь, благородный и гигантский олени, но в составе ашельской фауны встречен ряд архаичных элементов (лошадь типа зюссен-борнской, бизон типа Шотензака, носорог Мерка), характерных для тираспольского и хозарского фаунистического комплекса, в составе же сильно обедненной мустьерской фауны эти элементы отсутствуют {Алиев С. Д., 1969; Гаджиев Д. В. и др., 1979).

В фауне ашельских слоев Цонской пещеры, находящейся в глубине гор южного склона Большого Кавказа, абсолютно преобладают остатки пещерного медведя (90% всех костей), в фауне мустьерских слоев заметно возрастает удельный вес остатков парнокопытных {Каландадзе А. Н., 1965; Каландадзе А. Н., Ту-шабрамишвили Д. М., 1978). Соответствующие и более подробные свидетельства получены при изучении материалов, расположенных поблизости кударских пещер. Так, остатки пещерного медведя в основных ашельских слоях пещеры Кударо I составляют 74,6— 84,5% всех костных находок, в мустьерских — 29,1 — 48,8%. Количество же остатков таких травоядных животных, как благородный олень и тур (горный козел), изменяется в обратной пропорции: в основных ашельских слоях их мало (до 10—15%), в мустьерских — 30—45% всех костных находок, причем в ашельское время в составе названных травоядных преобладает благородный олень (обитатель лесных биоценозов), в мустьерское время — тур (житель преимущественно субальпийского и альпийского поясов).

В ашельских и мустьерских фаунистических комплексах кударских пещер интересны не только коли-

Рис. 13. Ашельские пещерные стоянки Кавказа

1 — Цопа (Л — план; Б — продольный разрез); 2 — Кударо I, план; 3 — Кударо I, разрез отложений восточной галереи (1, 2. За. 36, Зв, 4, 5а, 56, 5в, 6 —слои); 4 — Азых, план; 5 — Кударо III (Л—план; Б — продольный разрез); условные знаки: 1 — скала; 2 — раскопанные участки; 3— глыбы известняка и щебень; 4 — границы слоев; 5 — углубления с озерками; 6 — номера слоев чественные соотношения тех или иных форм, но и отличия в видовом составе: только в ашельском комплексе, к примеру, присутствуют такие теплолюбивые формы, как макак, соня-полчок, подковонос Мегели; только в мустьерском — улар (горная индейка) и красный волк (обитатели альпийского и субальпийского поясов).

 

На протяжении времени обитания в пещере ангельских и мустьерских людей по мере похолодания климата наблюдаются и морфологические изменения у животных некоторых видов (тенденция к увеличению размеров оленей и козлов, уменьшение размеров зубов у пещерного медведя и др ) {Верещагин Н. К., 1957а, 1959; Верещагин Н. К. и Барышников Г. Ф., 1980а, б; Барышников Г. Ф., 1976, 1977, 1978; Барышников Г. Ф., Дедкова И. И., 1978; Громов И. М. и фоканов В. А.; 1980; Бурчак-Абрамович Н. И., 1980; Гаджиев Д. В., 1980; Любин В. П., 1974; Любин В. П., Ренгартен Н. В. и др., 1978).

55

 

Значительные масштабы климатических изменений, имевших место в период вюрмских похолоданий, фиксируют и фаунистические материалы ряда стоянок с культурными отложениями только мустьерской эпохи или мустьерской и позднепалеолитической эпох. Фауна мустьерского слоя Кепшинской пещеры, расположенной в полосе современных широколиственных лесов сочинского Причерноморья, содержит остатки таких альпийских и субальпийских животных и птиц, как тур, прометеева и снежная полевки, улар и альпийская галка, что предполагает снижение границ вечных снегов и поясов растительности в эпоху обитания в пещере мустьерского человека на величину до 1400—1500 м {Любин В. II., Бурчак-Абрамович Н. И., Клапчук М. Н., 1971). В Южном Закавказье, на Ара» ратской равнине, характеризуемой в настоящее время континентальным климатом и полупустынной растительностью (по данным Ереванской стоянки), в мустьерское время произрастали леса из сосны, ели и березы, а животный мир был представлен лосем, оленем, туром, лошадью, диким ослом {Ерицян Б. Г.,

  • 1970). О значительных сдвигах ландшафтно-климатических зон говорят и фаунистические материалы мустьерских стоянок Северного Кавказа (Ильской, Монашеской, Баракаевской). Присутствие, например, в мустьерской слое Баракаевской пещеры (верховье р. Губе, северный склон Скалистого хребта, полоса современных широколиственных лесов кубанского Кавказа) остатков пищухи, козла, муфлона, бизона и лошади говорит об остепнении в вюрме северных отрогов Скалистого хребта (данные Г. Ф. Барышникова) .

В периоды наибольших вюрмских похолоданпй лишь во внутренних районах Колхиды (наиболее теплых и влажных и в настоящее время), как кажется, сохранялись относительно благоприятные климатические условия. Это как будто удостоверяют фаунистические и палинологические показатели Джру-чульской и Цуцхватских пещер, а также большая концентрация мустьерских и позднепалеолитическпх поселений в пещерах предгорной Колхиды. Следует, однако, отметить, что пещеры, о которых идет речь, были наиболее удалены от центров вюрмского оледенения и располагались в глубоких каньонах, служивших убежищем для наиболее теплолюбивых видов фауны и флоры. Климатические колебания вюрмской эпохи проявлялись здесь в увеличении открытых пространств {Мамацашвили Н. С., 1975, с. 69; 1978; Векуа А. К., Мамацашвили Н. С., Тушабрамишвили Д. М., 1973; Маруашвили Л. И., 1978), в наличии периодов похолодания и иссушения климата, засвидетельствованных находками в составе фауны некоторых мустьерских и позднепалеолитических уровней остатков лошади, тура, серны, прометеевой полевки, росомахи, малоазиатского хомяка, суслика, аргалиоб-разного барана, безоарового козла, дикобраза {Смирнов Н. А., 1923 — 1924; Ниорадзе Г. К., 1933, 1953; Громова В. И., 1948; Громов В. И. 1948; Тушабрами-швили Д. М., 1960; 1963; Векуа А. К., Мамацашвили Н. С., Тушабрамишвили Д. М., 1973; Векуа А. К., 1978; Бендукидзе О. Г., 1978), а также носорога, близкого, как полагает Л. К. Габуния, к типу шерстистого {Габуния Л. К., 1957; Габуния Л. К., Тушабрамишвили Д. М., Векуа А. К., 1961).

Спорово-пыльцевые показатели ашельских и мустьерских слоев кавказских пещер оказались еще более информативными в отношении природного окружения древнего человека. Показатели эти, к сожалению, пока немногочисленны: они известны для ашельских и мустьерских слоев кударских пещер, для мустьерских слоев некоторых пещер Прикубанья, Причерноморья, Имеретпи и Армении.

В ашельскую эпоху, судя по спорово-пыльцевым данным, кударские пещеры находились то в пределах лесостепной зоны (базальный слой 5в), то в полосе широколиственных лесов горно-лесной зоны (56), то в верхней части субальпийского пояса горно-луговой зоны (5а); амплитуда снижения ландшафтно-климатических высотных зон за время пребывания в пещере ашельского человека превышала 1300 м. В эпоху образования мустьерских слоев пещеры располагались: вначале (слой 4) близ верхней границы горных лесов (пояс темнохвойной тайги горно-лесной зоны), затем (слой 3) — в пределах горно-луговой зоны {Любин В. П., Левковская Г. М., 1972; Любин В. П., Ренгартен Н. В. и др., 1978; Левковская Г. М., 1980).

Обстановка сильного похолодания в мустьерскую эпоху зафиксирована и в Сочинском Причерноморье. В период образования верхнего мустьерского слоя в Ахштырской пещере (абсолютная высота 300—320 м) местность вокруг нее была покрыта темнохвойными лесами, произрастающими в настоящее время на высотах от 1200 до 1900 м {Гричук В. П., Губонина 3. П. и др., 1970; Векилова Е. А., Гричук В. П. и др., 1978). Спорово-пыльцевой анализ мустьерских отложений Кепшинской, Воронцовской и Навал п-шенской пещер доставил в общем аналогичные свидетельства {Клапчук М. Н., 1970; Любин В. П., Бурчак-Абрамович Н. И., Клапчук М. Н., 1971). Значительный масштаб снижения поясных границ отмечают и первые пыльцевые показатели мустьерских отложений Прикубанских пещер {Любин В. П., Аутлев П. У., Гричук В. П. и др., 1973).

Возвращаясь к вопросу о хронологии раннего палеолита Кавказа, отметим, что абсолютный возраст мустьерских слоев кавказских пещер устанавливается полученными за последнее время радиоуглеродными датировками: более 47 800 и 49 000 (Gr№ 7665) — для верхнего и нижнего пределов мустьерского слоя 4 пещеры Ереван I; 44150±2400/1850 (Gr № 6079) — для мустье пещеры Кударо I (слой За); 35 680±480 (Gr № 6031) — для позднего мустье Воронцовской пещеры близ Хосты. Датировки эти помещают мустьерские памятники Кавказа, как отмечалось, в рамки вюрмского оледенения.

Абсолютный (радиологический) возраст более древних (довюрмских) палеолитических стоянок Кавказа пока не установлен. Определение же их относительного возраста опирается на приведенные данные естественных дисциплин. Так, ашельские напластования пещеры Кударо I по своим палинологическим, прежде всего, характеристикам являются межледниковыми: формирование ашельского слоя 56, по Г. М. Левковской, происходило в условиях климатического оптимума межледниковья, а базального слоя 5в —в его начальную ксеротермическую фазу; при этом имеется в виду последнее (рисс-вюрмское) межледниковье. Нельзя, однако, полностью исключить возможность более древней даты кударского ашеля (Любин В. П., Ренгартен Н. В. и др., 1978; Маруашвили Л. И., 1975; Любин В. П., 1980в). Еще сложнее обстоит дело с датировкой ашельских и более древних напластований Азыхской пещеры. Всестороннее изучение материалов этой пещеры пока не закончено. Первоначально, на основании фаунистических находок в VI слое (остатки представителей тираспольского фаунистического комплекса), было высказано осторожное предположение о миндель-рис-ском возрасте этого слоя (Алиев С. Д., 1969; Гусейнов М. М., Рустамов Д. И., Гаджиев Д. В., 1976). Результаты палеомагнитных исследований (граница между палеомагнитными эпохами Брюнеса и Мату-яма установлена в подошве рассматриваемого слоя) допускают как будто более древнюю датировку VI слоя: гюнц-миндельское межледниковье (Величко А. А., Праслов Н. Д., 1978) или — в соответствии с каспийской схемой — время образования верхнебакинских отложений (Гаджиев Д. В. и др., 1979). Датировка эта нуждается, конечно, в дополнительном серьезном обосновании.

Раннепалеолитические памятники Кавказа. В древнем палеолите, как известно, выделяют четыре археологические эпохи: древнейшую, олдувайскую (до-шелльскую), отвечающую самому началу истории человечества; раннеашельскую, или аббевильскую (шелльскую); ашельскую и мустьерскую. Эти эпохи в основном сопоставляют со следующими подразделениями плейстоцена: олдувай — с виллафранком, аббегиль — с минделем, ашель — с миндель-риссом, риссом, и рисс-вюрмом, мустье — с первой половиной вюрма. Виллафранк (дунайское и гюнцское оледенения) принято относить к эоплейстоцену, гюнц-мин-дель и миндель — к нижнему плейстоцену, миндель-рисс и рисе — к среднему плейстоцену, рисс-вюрм и вюрм — к верхнему плейстоцену.

Эоплейстоцен. Вопрос о появлении человека на Кавказе в эоплейстоцене остается не вполне ясным. В литературе, однако, в настоящее время отмечают два памятника, осторожно помещаемых в рамки эоплейстоцена: Азых (слои VII—X) и карьер Цим-бал на Тамани.

В» 1974—1979 гг. в Азыхе, как говорилось, на глубине 10—14 м от дневной поверхности пола пещеры, в толще придонных слоев (VII-—X), датированной апшероном (гюнцем), были найдены гальки со следами искусственной (?) оббивки, которые^ напоминали архаичные олдувайские орудия (Гусейнов М. М., 1975; Гаджиев и др., 1979). В этой же толще встречены мелкие обломки костей, не поддающиеся пока определению. Есть основания ожидать в будущем, как предполагает Д. В. Гаджиев (Гаджиев Д. В. и др., 1979), находки в этой толще элементов фауны таманского фаунистического комплекса. Азыхская пещера находится в юго-восточной части Малого Кавказа, в Тугской котловине (долина р. Куру-чай, бассейн р. Араке), на относительной высоте около 400 м. Оосновной сквозной 200-метровый ход ее тянется с севера на юг в виде анфилады из пяти залов и двух устьевых галерей — северной и южной. К настоящему времени раскопаны: современная 25-метровая южная галерея, примыкающий к ней зал (ЗОХ Х8 м) и (неполностью) привходная площадка, пещерные отложения на которой находятся в 15-метро-вом «скальном желобе» — в остаточной базальной части древней устьевой части пещеры (рис. 13, 4).

Слои с галечными находками встречены лишь в небольшом раскопе перед современным входом в пещеру. Гальки эти образовались не из местных известняков, а из кремня, кремнистых и кварцевых пород, кварцита, базальта, порфирита, верхнеюрских туфов и других пород, широко представленных в русловом аллювии окрестных горных рек Куручай и Кенделенчай. В пещеру их принесли, как предполагают, древнейшие ее обитатели (Гусейнов М. М., 1975, 1977).

М. М. Гусейнов (1975) выделяет в галечном материале четыре группы находок: 1) целые речные гальки округлой формы; 2) плитчатые формы; 3) ку ски тех и других; 4) предметы со следами намерен ной обработки. В составе последних: немногочислен ные гальки и куски галек и плпток со следами ис кусственных снятий и единичные более четко выра женные формы типа чопперов, чоппингов и отщепов

Коллекции галек VII—X слоев известны в настоя щее время лишь по кратким предварительным публп кациями и демонстрациям отдельных предметов Мнения специалистов в отношении этих находок разошлись, и они не получили пока должного признания.

В карьере Цимбал, в речных отложениях которого залегают остатки млекопитающих таманского комплекса (гюнц-миндель), найдено два каменных предмета (отщеп и дисковидное изделие; Формозов, А. А., 1965) и искусственно (по Н. К. Верещагину) расщепленные кости. Ряд обстоятельств, однако, не дает оснований для каких-либо выводов о геологическом возрасте найденных кремней: костеносная толща в какой-то мере разновозрастна (Верещагин Н. К., 19756), кремни найдены на поверхности, и связи их с таманской фауной и искусственно (?) расщепленными костями не установлена (Иванова И. К., 1969, 1972; Любин В. П., 1969а).

Нижний плейстоцен (гюнц-минделъ и миндель)9. К нижнему плейстоцену, сопоставляемому с ранне-ашельской (аббевильской, шелльской) археологической эпохи, относят в кавказской области такие памятники, как Азых (слой VI) (Гусейнов М. М., 1975, 1977), Игнатенков куток на Кубани (Замят-нин С. Н., 1961; Формозов А. А., 1960, 1962, 1965) п Сатани-дар в Армении (Паничкина М. 3., 1950; Борисковский П. И., 1979).

Более достоверным, как кажется, является Азых, имеющий литолого-стратиграфическое и биострати-графическое обоснование. Слой VI Азыхской пещеры вскрыт на участке 125 кв. м и имеет мощность около 1,5 м. В ней найдено 1226 каменных предметов (речные гальки и изделия из них). Состав их: речные гальки (12,5%), отходы производства (58,0%), отщепы и орудия (29,5%). Речные гальки (размерами от 5Х ХЮ до 5X4 см) представляют собой сырьевой запас или вспомогательные орудия (некоторые носят следы ударов — отбойники). Вторая группа находок — отходы производства, к сожалению, не охарактеризована автором находок. Третья насчитывает 362 изделия: отщепы (139), бифасы (6), чопперы и чоппинги (24), орудия на отщепах. Техника расщепления галечного сырья клектонская. Бифасы невыразительных форм, аббевильского облика. Сколы-заготовки для орудий массивные, с гладкими и скошенными ударными площадками, нередко краевые и полукраевые. В составе орудий на отщепах: остроконечники, скребла (68), зубчато-выемчатые изделия (48) и др. {Гусейнов М. М., 1975, рис. 14).

Игнатенков куток. В предгорьях северного склона Кавказского хребта, в районе станицы Саратовской, под обрывом 35-метровой террасы р. Псекупс (бассейн р. Кубань), в разное время были найдены два примитивных ручных рубила, нуклеусы и отщепы (Замятнин С. Н., 1961; Паничкина М. 3., 1961а; Формозов А. А., 1960, 1965) (рис. 15). Наиболее вероятным источником данных материалов является верхний слой галечников этой террасы, залегающих на супесях апшеронского возраста. Супеси определяют нижний возрастной предел галечников, но подлинная датировка последних остается неясной {Иванова И. К., 1969). Н. А. Лебедева и Г. И. Горецкпй считают 35-метровую террасу шестой террасой Кубанского бассейна и относят ее к миндельскому времени. В. М. Муратов полагает, что Псекупс размывает здесь свою четвертую (рисскую) террасу. Соответственно этому Игнатенков куток датируют то нижним плейстоценом {Формозов А. А., 1965), то средним {Величко А. А., Иванова И. К., Муратов В.М., 1965). Археологические критерии (массивные бифасы — миндалевидный и тяготеющий к протолимандам) не могут разрешить этот спор окончательно.

Сатани-дар. На поверхности холма Сатани-дар, у подножья горы Арагац, в юго-западной Армении собрано большое количество обсидиановых и базальтовых орудий, из числа которых М. 3. Паничкина (1950) и С. А. Сардарян (1954) отобрали группу наиболее архаичных — шелльских орудий. Древне-ашельский (шелльский) возраст части находок на Сатани-даре до сих пор безоговорочно принимают некоторые исследователи {Ерицян В. Г., 1972; Борис-ковский И. И., 1979), отмечая при этом примитивность относимых к этому комплексу обсидиановых ручных рубил (массивность, неправильные очертания, наличие зигзагообразных — в профиль — лезвий), скребел, нуклеусов и отщепов и глубину покрывающей эти изделия патины.

Датировку рассматриваемых изделий следует, как кажется, производить более осмотрительно, так как они отобраны путем типологического анализа из большой коллекции разновозрастных находок, патина на которых далеко не всегда находится в согласии с их морфологией. «Шелльские бифасы» этой коллекции вообще должны быть ревизованы, поскольку в состав их ошибочно зачислены обычные верхнеашельские плоские формы на отщепах, двусторонние нуклеусы и даже куски обсидиана со следами естественных повреждений. Единичные же бифасы более архаичного облика могут быть и средне-ашельского и более позднего возраста (рис. 16).

Средний плейстоцен (миндель-рисс и рисе) и первая половина верхнего плейстоцена (рисс-вюрм). Средне- и позднеашельские индустрии, помещаемые в эти хронологические рамки, на Кавказе гораздо более многочисленны. Подавляющее большинство этих индустрий встречено, однако, во вторичном залегании, и датировка их покоится главным образом на типолологических показателях; поэтому, как это говорилось на примере «шелльского» комплекса Сатани-дара, существуют разногласия и неясности в вопросе отнесения этих находок к ашелю среднему (даже раннему) или ашелю позднему. Среднеашельские индустрии все же встречаются заметно реже, чем верхнеашельские. Последние имеют более широкое территориальное распространение (в силу, возможно, более благоприятной природной обстановки в период рисс-вюрмского межледниковья) и представлены более массовым и, как кажется, типологически более доказательным материалом (поздние типы бифасов, развитый инструментарий на отщепах и т. п.).

Среднеашельский возраст имеют, вероятно, некоторые местонахождения Прикубанья (Фортепьянка), горы Яштух в Абхазии, Юго-Осетии и Армении. Более уверенно к среднему ашелю относят стратифицированные находки из V слоя Азыхской пещеры, который датируют обычно миндель-рисским межледниковьем (Алиев С. Д., 1969; Гусейнов М. М., 1975; Гу сейнов М. М., Рустамов Д. И., Гаджиев Д. В., 1976) 10.

Слой состоит из шести литологических горизонтов. Он примечателен своей мощностью (до 5 м), находкой фрагмента нижней челюсти пренеандертальца, многочисленных очагов и остеологических материалов. Обилие в слое костных находок при небольшом количестве каменных орудий говорит о том, что в период его формирования в пещере существовали лишь временные охотничьи лагеря. Временный и эпизодический характер пребывания людей в Азыхе на всех уровнях слоя 5 удостоверяют также отсутствие в составе инвентаря отходов производства и выборочный состав орудий. Так, в двух нижних литологических горизонтах было найдено всего 135 каменных предметов (три бифаса, 14 чопперов и чоппингов, 17 скребел, 7 остроконечников, 17 отщепов и др.), в третьем горизонте обнаружено 5 бифасов, 7 чопперов и чоппингов, 4 скребла, 24 нуклевид-ных орудия; в верхних горизонтах найдены лишь скребла (14) чоппер и нож {Гусейнов М. М., 1975).

Каменные орудия этого слоя демонстрируют более высокий уровень техники обработки камня и оформления орудий, чем таковые в нижележащем слое VI. В технике вторичной обработки господствуют оббивка и ретушь — чешуйчатая ступенчатая и крупная высокая (surelevee); отмечены резцевидные сколы, приемы ретушного усечения (troncature) и ядрищно-го утончения. Бифасы — массивные и удлиненные (миндалевидные и копьевидные). Скребла разнообразны: боковые, поперечные, угловатые (некоторые на крупных краевых и полукраевых отщепах); боковые с утонченным обушком; типа кина и протокина и др. Имеются унифасы и массивные мелкие орудия протошарантского облика (протолимасы, острия и др.).

В слое обнаружены остатки каменной кладки в виде полукруга (жилище?), внутри которого находится очаг в искусственном углублении и очажный горизонт (мощностью в 26 см и площадью до 10 кв. м), состоявший из скопления многочисленных кострищ. Скопление кострищ этого горизонта напоминало форму латинской буквы L, основание которой лежало поперек привходовой части зала, а вертикальная линия тянулась вдоль центра зала. Первая линия кострищ имела, видимо, защитную функцию, вторая — бытовую {Мусеибов М. А., Гусейнов М. М., 1961; Гусейнов М. М., 1963, 1965, 1972, 1973а, б, 1974а, б, 1975, 1977; Гаджиев Д. В., Гусейнов М. М., 1970).

Материалы ашельских слоев югоосетинских пещерных стоянок (слои 6а, б, в, 7, 7а Цонской пещеры; слои 5а, б в пещеры Кударо I и слой 5 пещеры Куда-ро III) представили также ценные свидетельства о культуре, хозяйстве, образе жизни и природном окружении ашельских обитателей Кавказа. Пещеры расположены в глубине гор южного склона Большого Кавказа, в Юго-Осетии (Грузинская ССР), на значительных абсолютных высотах (от 2150 до 1580 м), в пределах современной горно-лесной (Кударо I и III) и горнолуговой (Цона) высотных ландшафтных зон. Пещеры эти галерейные, с разрушенными входными частями (со времени первичного заселения длина их карстовых тоннелей сократилась на 10—15 м), с мощными отложениями (4—7 м). Их характеризуют сходные колонки культурных напластований (слои ашельские, мустьерские, мезолитические, энео-литические) и определенное несогласие напластований. Выпадение из колонок синхронных литологических и культурных подразделений (поздний ашель, поздний палеолит) свидетельствует о решающей роли здесь гляциального фактора, обусловливавшего пригодность или доступность пещер для заселения их человеком. Пещеры эти, судя по многим указанным выше показателям, были заселены ашельцами в основном в теплое межледниковое время, точная атрибуция последнего, однако, не вполне ясна {Любин В. П., Ренгартен Н. В. и др., 1978; Любин В. П., 1980в). Не ясно и хронологическое соотношение ашельских слоев пещер Юго-Осетии со слоем V пещеры Азых.

Кударские пещеры (Кударо I, II, III, IV) находятся на горе Часавали-хох (южная оконечность известнякового хребта Велуамта, отрог Главного Водораздельного хребта), в долине р. Джоджори (бассейн р. Риони), на относительной высоте 240—260 м. Располагаются они компактной группой, несколькими ярусами. В настоящее время исследуются лишь пещеры Кударо I (1956—1959,1961, 1978 гг.) и Кударо III (1956-1957, 1959, 1974-1975, 1977-1979 гг.).

Пещера Кударо I находится в верхнем ярусе, имеет длину более 50 м. является проходной и состоит из трех узких галерей, лучеобразно сходящихся в центральной камере. К 1979 г. восточная галерея и центральная камера раскопаны полностью, южная галерея — наполовину, северо-западная — в устьевой части: всего вскрыто около 90 кв. м (рис. 13).

Наиболее полная колонка отложений мощностью до 5 м выявлена в восточной галерее. Только здесь хорошо сохранились мустьерские сло> (2 м), а ашельские (1—1,2 м) — прежде всего базальный (5в) и средний (5в) — находятся в наилучшем состоянии (рис. 13).

Пещерные напластования, помимо их литологического и культурного несогласия (перерывы в процессе осадконакопления и заселения), характеризуются провисанием к центру галереи (явления гравитации и эрозии) и фациальной изменчивостью синхронных горизонтов (действие различных антропогенных, локальных и эпигенетических факторов). Кровля ашельских отложений испытала размыв и переотложение (5а). Средний и придонный ашельские слои (56, в) сложены плотным фосфатизованным суглинком.

В ашельское время в пещере существовали долговременные поселения человека: обильный костный материал представлен кухонными отбросами (раздроблены все кости, имеющие пищевую ценность), обильный каменный инвентарь (более 3700 каменных изделий) — свидетельство всех этапов обработки камня (желваки, отбойники, нуклеусы и другие отходы производства, сколы-заготовки, готовые орудия) и утилизация орудий (износ, поломки, переоформление и т. д.). В ряде мест — в нишах близ стен — отмечены скопления костей и орудий. Зафиксированы также места обработки камня {Любин В. П., 1959, 1970, 1977а; в; Любин В. П., Ренгартен Н. В. и др., 1978; Lubin V. Р., 1971).

Пещера Кударо III расположена в четвертом (снизу вверх) этаже карстовой системы Часавальской горы. Она принадлежит к типу горизонтальных, почти полностью погребенных. Общая длина ее узкого (2—6 м), почти прямолинейного тоннеля достигала в ашельскую эпоху 145 м, но со временем устьевая галерея разрушилась (от нее сохранилась лишь базальная часть — глубокий скальный желоб) и современная длина пещеры не превышает 130 м. В средней и дальней частях ее имеются три подпрудных озерка.

К 1979 г. раскопаны северная половина скального желоба (отложения в нем носят внутрипещерный характер) и начальная часть современного устья на общей площади около 35 кв. м; ашельские слои, однако, вскрыты лишь на участке менее 15 кв. м. Максимальная мощность отложений достигает 6—7 м.

Количество и нумерация археологических и литологических уровней в общих чертах согласуются с таковыми в Кударо I, но мустьерские отложения здесь гораздо более мощные (4 м), а ашельские — незначительные (0,2—0,3 м), размытые и бедные археологическими находками. Литологические и культурные уровни залегают более горизонтально; явления фациальной изменчивости, размыва и выноса известной их части выражены резче.

Нижний мустьерский слой 4 и ашельский слой 5 содержали большое количество костей крупных млекопитающих, известная часть которых накопилась без участия человека: наряду с кухонными отбросами здесь встречены черепа пещерного медведя, благородного оленя и козла (Capra cf. priscus Woldr.) и не-расколотые крупные трубчатые кости. В ашельском слое найдено около 20 каменных изделий (отщепы, чоппер, ручное рубило) и (впервые для кударских пещер) размытое очажное пятно {Любин В. П., 1978; Любин В. П., Левковская Г. М., 1972; Любин В. П., Селиванова Н. S., 1975; Любин В. П., Селиванова Н. Б. и др., 1978; Lubin V. Р., 1971).

Цонская пещера находится в 5—6 км от кударских пещер, на южном склоне известняковой горы Буб (Валь-хох), в субальпийском поясе горно-луговой зоны, на относительной высоте 250—300 м.

Пещера принадлежит к типу коридорных, коленообразных: единственный горизонтальный 90-метровый ход ее состоит из трех расположенных под углом широких (4,5—15 м) галерей. Пригодная для раскопок часть пещеры превышает 1000 кв. м. Первоначальные размеры ее были, вероятно, еще большими: 15-метровая устьевая галерея (как и в Кударо III), судя по простиранию ее базальной части и заключенных в ней культурных отложений вовне — в пределы современной площадки перед входом, была, примерно, на 10 м длиннее.

Наибольшая мощность (до 7 м) вскрытых осадков отмечена на входной площадке. Мощность ашельских культурных отложений (до 2,5 м) превышает здесь мощность мустьерских (до 1,4 м). К настоящему времени раскопаны привходовая часть («скальный желоб») и почти вся современная устьевая галерея: всего около 100 кв. м (раскопки 1958—1961, 1965, 1968, 1977-1978 гг.

Ашельские остатки расчленяются на два культурных горизонта: верхний (литологические уровни 6, 6а, 66) и нижний (7, 7а), выстилающий дно и имеющий локальное распространение. В верхнем обнаружено свыше 100 отборных орудий: бифасы (47), чопперы, скребла, зубчатые формы и др. В нижнем — около 30 изделий: отщепы, скребла, небольшие орудия высоких форм {Каландадзе А. Н., 1965; Калан-дадзе А. Н., Т ушабрамишвили Д. М., 1978). В синхронных, как представляется, ашельских слоях пещеры Кударо I, в которых установлены остатки длительного поселения, изделия типа первого и второго слоев Цоны встречаются в совместном залегании. Допустимо предположить, что верхний ашельский слой Цоны, содержавший в основном отборные бифасы, представлял собой остатки временного охотничьего лагеря, нижний — остатки стоянки. Отсутствие же бифасов в последнем объясняется, по всей видимости, малочисленностью сделанных в нем находок.

Пещеры Кударо I, III и Цона расположены по соседству. Ашельские индустрии их идентичны. Только в этих индустриях представлены оригинальные сланцевые «ручные топоры-тесаки», которым А. А. Калан-дадзе присвоил наименование «цалди» (рис. 17, S; 18, 7). Кударо I (долговременная стоянка) и Цона (охотничий лагерь) могли принадлежать одной группе населения и составлять одну ашельскую культуру.

Каменные индустрии ашельских слоев Кударо I и Цоны, судя по достаточно большим коллекциям, в общем тяготеют к индустриям протошарантско-го круга. Их характеризуют нелеваллуазская техника расщепления камня (на базе главным образом галечного сырья); ретушь крупная, высокая разнообразная зубчатая, чешуйчатая ступенчатая; скребла боковые, поперечные, угловатые, с утонченным обушком; различные плохо выработанные формы скребков; орудия выемчатые, зубчатые, клювовидные; острия типа тейяк и кинсон; протолимасы; чопперы и чоп-пинги. Встречены также немногочисленные бифасы: копьевидные удлиненные, миндалевидные, сердцевидные удлиненные, с поперечным лезвием и с обушком (рис. 17; 18).

Среди поздних ашельских памятников Кавказа, встреченных in situ отмечают III слоя Азыха и Сред-нехаджохскую стоянку на Кубани. Индустрия низов III слоя Азыхской пещеры, по данным М. М. Гусейнова (1975), является верхнеашельской, переходной к мустье. Она содержит много отщепов и орудий на отщепах (остроконечники, скребла, ножи, зубчатовыемчатые изделия); найдены также четыре ашельских бифаса, дисковидные и леваллуазские ядрища, удлиненные отщепы и пластины.

Индустрия этого слоя, по нашему мнению, является леваллуазской, фасетированной. В ней преобладают леваллуазские неретушированные изделия (отщепы, пластины, остроконечники); скребла — главным образом простые боковые и двойные, реже — конвергентные и угловатые; зубчатые и выемчатые орудия. Обилие отходов производства и костных остатков свидетельствует о существовании долговременной стоянки-мастерской.

Частично сохранившийся культурный слой Средне-хаджохской финальноашельской мастерской находится в первичном залегании (высокая концентрация находок в четко выраженном горизонте, наличие чешуек, углей и т. д.), но геологически не датируется: слой приурочен к делювиальному шлейфу, перекрывающему один из террасовых перегибов склона долины р. Средний Хаджох {Муратов В. М., Аутлев П. У.,

  • 1971).

Таковы современные данные о геохронологии и культурном облике стратифицированных ашельских стоянок Кавказа. Гораздо шире представлены в этой области ашельские находки, встреченные во вторичном залегании. Это — так называемые местонахождения: остатки разрушенных стоянок открытого типа.

Первые памятники такого рода на Кавказе, как отмечалось, были открыты и исследованы С. Н. Замят-ниным в 1934—1938 гг. в районе гор Яштух, Бырц и Гвард в окрестностях г. Сухуми. Наибольшие сборы были сделаны на яштухских местонахождениях. В 1958—1960 гг. эти местонахождения исследовались Н. 3. Бердзенишвили (1979), в 1961 — 1965 г,—И. И. Коробковым (1971). В составе находок: нуклеусы (кубовидные, дисковидные), многочисленные массивные клектонскпе сколы, единичные бифасы и уни-фасы, чопперы, зубчато-выемчатые и другие орудия.

В настоящее время на Кавказе насчитывается более 100 ашельских местонахождений. Десятая часть этих памятников располагается на Северном Кавказе (Прикубанье), остальные — к югу от Кавказского хребта, в Западном и Южном Закавказье: в пределах колхидского склона Большого Кавказа, в центральной наиболее возвышенной части Закавказской депрессии (районы, примыкающие к Сурамскому хребту) п в западной и центральной частях Армянского вулканического нагорья.

Районами наибольшего сосредоточения этих памятников является Прикубанье, Абхазия, Имеретия, Юго-Осетия, Джавахетия и Армения. В южной (ар-мяно-джавахетской) и в центральной (Юго-Осетия) частях этого ареала кавказского ашеля находятся памятники с большим количеством ручных рубил, в северо-западной (колхидско-прикубанской) — памятники с единичными ручными рубилами.

Наиболее изобилуют ашельскими находками с большим количеством ручных рубил самые южные — при-араксинские — районы Закавказья, т. е. территория Закавказского нагорья, представляющего собой северный выступ обширного, расположенного за пределами нашей страны Армянского нагорья. Первые люди пришли на Кавказ, по всей видимости, с юга, из области обширных переднеазиатских нагорий: район распространения ашельской культуры на Кавказе представляет собой как бы верхушку айсберга, главный массив которого уходит в глубь территории Передней Азии.

Широкое продвижение первопроходцев в горные районы Передней Азии и Кавказа было возможно, вероятнее всего, в межледниковые эпохи, так как, судя по материалам кударских пещер, во времена больших похолоданий люди покидали горные районы.

Наиболее важные п компактные группировки ашельских местонахождений (типа огромных мастерских или стоянок-мастерских) приурочены к выходам исходного сырья: обсидиана — в районе горы Артин и селений Джрабер-Фонтан в Армении и горы Коюн-даг (Чикиани) в северной части Джавахетского хребта в Южной Грузии, андезита — в предгорьях Юго-Осетии, кремня — в районе Чиатури в Имеретии, горы Яштух близ г. Сухуми в Абхазии и горы Шахан на р. Белой в Прикубанье (Замятнин С. Н., 1937; Паничкина М. 3., 1950; Сардарян С. А., 1954; Любин В. П., 1961; Каландадзе А. II., 1969; Тушабра-мишвили Д. М., 1960, 1962; Аутлев П. У., 1963; Береговая Н. А., 1960; Коробков И. И., 1967, 1971).

Материалы ашельских местонахождений Кавказа исследованы и изданы в настоящее время совершенно недостаточно. Об их характере можно говорить главным образом на основе типологического анализа. Особенный интерес в этом отношении представляют прежде всего ручные рубила (бифасы), которые в какой-то мере ориентируют в вопросах возраста и местных особенностей ашельских подъемных материалов.

Так, ашель Сатани-дара в Армении характеризуют в основном бифасы сердцевидные (рис. 16), близкие к сердцевидным, подтреугольные, овальные и с поперечным лезвием. 75% этих бифасов являются плоскими и короткими, более */3 относится к частичным. Миндалевидные и копьевидные формы немногочисленны. Продольные лезвия бифасов являются прямолинейными и слабо извилистыми. Значительное количество образцов характеризуют плоско-выпуклое сечение и плоско-выпуклая отделка (плоская сторона выравнена широкими снятиями, выпуклая — мелкими сколами и ретушью; отделка плоской предшествует отделке выпуклой).

Но самой примечательной особенностью Сатани-дара является наличие небольших плоских «секировидных» бифасов с плечиками на продольных краях. В средней части корпуса таких бифасов имеются хорошо выраженные симметричные плечики-выступы, которые четко отделяют широкую округло-выпуклую базальную половину корпуса бифаса от более узкой подтреугольной дистальной (рис. 16, 1—3).

Встречаются и образцы с одним плечиком (рис. 16, 4, 6).

Преобладание на Сатани-даре бифасов развитых типов (сердцевидных, субсердцевидных, субтреугольных — главным образом плоских и нередко частичных), плоско-выпуклая отделка многих экземпляров, прямолинейность или слабая извилистость (в профиль) продольных лезвий большинства этих орудий позволяют нам решительно отказаться от прежней «шелльской» даты (Паничкина М. 3., 1950; Сардарян С. А., 1954) этих материалов. Существование на Сатани-даре наряду с отмеченными бифасами левал-луазской техники расщепления и орудий весьма развитых форм (леваллуазские остроконечники, отщепы и пластины; скребла поперечные, угловатые и др.; зубчато-выемчатые изделия) оправдывает, как кажется, отнесение материалов этого местонахождения в целом к верхнему финальному ашелю (ср. иную интерпретацию Сатани-дара в ч. II, гл. 1), хотя некоторые находки могут оказаться более поздними, некоторые — несколько более ранними (средний ашель?) (Любин В. П., 1977в).

Второе средоточие ашельских местонахождений в Армении находится, как указывалось, в районе селений Джрабер-Фонтан, в долине р. Раздан, к северу от Еревана, близ выходов обсидианового сырья (Любин В. П., 1961). Ашельские материалы Джрабера-Фонтана также характепизует леваллуаз-ская техника расщепления, но бифасы в среднем здесь являются более крупными (более широкими, длинными и массивными). Частичных и треугольных форм меньше. Преобладают бифасы типа овальных и сердцевидных (рис. 19). Встречаются также копьевидные, миндалевидные, лиманды и унифасы, но «се-кпровидные» формы отсутствуют (за исключением одного экземпляра с одним плечиком). Вероятный возраст джраберских находок — верхний ашель.

Третье средоточие ашельских местонахождений в Закавказье — юго-осетинское — состоит, как кажется, из разновозрастных памятников. В одних из них (Лаше-Балта, Гористави, Чдилети) преобладают бифасы более архаичного ашельского типа (миндалевидные, копьевидные, овальные (рис. 20), в других (Тигва, Налети) — бифасы более позднего облика (стрельчато-треугольные с обушком, треугольные, с поперечным лезвием) (Любин В. П., 1959, 1960а. 1977).

Переходя к другим ашельским местонахождениям, расположенным к северу от Малого Кавказа, существенно прежде всего отметить, что они содержат очень небольшое количество ручных рубил. Единственным исключением являются только что названные местонахождения Знаурского района Юго-Осетии (Любин В. П., 1960) и примыкающего к нему с юга Хашурского района собственно Грузии (устное сообщение Д. М. Тушабрамишвпли). Район этот располагается между р. Лиахви и Сурамским (Лих-ским) хребтом, который является соединительной перемычкой между системами гор Большого и Малого Кавказа. Не исключено, что богатые бифасами андезитовые ашельские индустрии Юго-Осетии (полоса предгорий Большого Кавказа) были каким-то образом связаны с расположенными к югу от них андезитовыми ашельскими индустриямп Джавахетии (Малый Кавказ) (находки Г. К. Григолия и 3. К. Ки-кодзе (Григолия Г. К., 1965; Кикодзе 3. К., 1978). В пределах Закавказской депрессии, к востоку от предгорных местонахождений Юго-Осетии, в настоящее время известно лишь одно ангельское местонахождение с бифасами — Юкары Салахлы в Западном Азербайджане (рис. 21).

Скопление ангельских местонахождений в области Большого Кавказа (имеретинские, абхазские, Прикубанские) содержит разновозрастные индустрии. Наиболее, как кажется, архаичные из них (рис. 22) отмечены в районе горы Яштух в Абхазии и станицы Саратовской (местонахождение Игнатенков куток) в Прикубанье (клектонская техника расщепления камня, единичные бифасы). Другие ашельские местонахождения Прикубанья (Абадзехская, Хаджох и др.) (Замятнин С. И., 1961; Аутлев П. У., 1963; Формозов А. А., 1965; Паничкина М. 3., 1961а, б) доставили материалы в общем верхнеашельского характера с отдельными типичными миндалевидными, копьевидными и треугольными бифасами (рис. 23). В Имеретии же, в районе выходов превосходного розового туронского кремня обнаружены, по всей видимости, позднейшие ашельские индустрии (фации леваллуа) без бифасов или очень бедные бифасами (единичные копьевидные или с поперечным лезвием) (Тушабрамишвили Д. М 1962) (рис. 24). Такого же, как кажется, типа ашельские индустрии обнаружены в районе Хейвани в Абхазии (рис. 24), в районе Цхинвали в Юго-Осетии и в некоторых других пунктах Закавказья.

Таким образом, по типологическим признакам подавляющее большинство ашельских местонахождений Кавказа в общем, как это представляется сегодня, может быть отнесено к верхнему ашелю. Допустим в то же время более ранний возраст (средний ашель) некоторой части находок в Абхазии (Яштух), в Юго-Осетии (Лаше-Балта), в Прикубанье (Игнатенков куток, Фортепьянка), в Армении и, с другой стороны, более поздний возраст (финальный ашель ?) материалов Хейвани, Имеретии, Цхинвали. Предположительная дата одних — рисс-вюрм, вторых — рисе, миндель-рисс (?), третьих — рисс-вюрм и, возможно, вюрм I.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что в южных районах распространения ашельских индустрий с многочисленными бифасами (на местонахождениях Сатани-дар и Джрабер в Армении) встречаются большей частью бифасы округло-выпуклых очертаний (сердцевидно-овальные формы). В то же время в колхидско-прикубанском районе (Имеретия, Абхазско-Туапсинское Причерноморье, Прикубанье) распространения ашельских индустрий с немногочисленными бифасами чаще, как кажется, встречаются бифасы остроконечно-вытянутых очертаний с толстыми пятками (миндалевидные, копьевидные и др.). В интервале между этими двумя районами — в западной части Внутренней Картли (Лиахвинско-Лих-ский район) — картина более пестрая. Что же касается бифасов с поперечным лезвием, то они, насколько известно, представлены повсеместно. Умножение материалов, подтверждающих это наблюдение, позволит придать ему культурно-историческую значимость.

Ашельские индустрии11 представляют главную сущность нижнего палеолита Кавказа. Дифференциация материальной культуры древнейшего населения Кавказа происходила, однако, не только в рамках ашельской культуры. Параллельно с ней прослеживаются как будто индустрии иного технико-типологического профиля. Некоторые из последних, впрочем, не всегда ясно отличаются от индустрий с редкими бифасами (клектонские индустрии Яштуха, к примеру, содержат унифасы, чопперы, чоппинги, скребла, клектонские анкоши, зубчато-клювовидные и скребковые формы, единичные бифасы (Замятнин С. Н., 1937; Коробков И. И., 1966, 1971). Другие (типа Шиш-гузей в Азербайджане) имеют более специфический характер (примитивная техника расщепления, отсутствие бифасов, редкость скребел, обилие зубчато-клювовидных изделий, скребковидных орудий и т. д.; Мансуров М. М., 1978).

В целом ашельские индустрии Кавказа рано утрачивают бифасиальные формы и эволюционируют не в направлении мустье с ашельской традицией, а в направлении мустье типичного, мустье зубчатого и в отдельных случаях мустье тарантского облика {Любин В. П., 19726, 1977а). Ранняя утрата бифа-сиальных форм и наличие развитого инвентаря на отщепах сообщают некоторым индустриям «пре-мустьерский характер», по всей видимости, уже в рисс-вюрме (Ахабиюк на Яштухе, Хейвани, Имеретия и др.).

Краткий обзор ашельских материалов Кавказа свидетельствует о множественности конкретных форм развития материальной культуры древнейших обитателей Кавказа, о существовании в этой области в ашельскую эпоху локальных явлений различного ранга. К последним можно отнести комплексы с бифасами и без бифасов; протошарантский и собственно ашельский варианты развития ашельской культуры; зоны (?): южную п «колхидскую»; локальные образования типа археологических культур и др. Эти локальные явления, как представляется, существуют помимо различий хронологического порядка (раз-новозрастность памятников) и различий функционального порядка (функциональная неоднозначность памятников: деление их на долговременные стоянки, мастерские, охотничьи лагеря). Они имеют, по нашему мнению, главным образом социальную обусловленность.

Вторая половина верхнего плейстоцена (в пределах так называемого мустьерского вюрма, заканчивающегося около 35 тыс. лет до наших дней). Этот промежуток времени соответствует мустьерской эпохе древнекаменного века. Мустьерская культура на Кавказе имеет более широкое распространение и представлена гораздо большим количеством памятников. В настоящее время их насчитывается свыше 400:52 находящихся в первичном залегании (50 — в пещерах; два — Ильская и Цопи — под открытым небом) и более 350 — во вторичном (местонахождения).

Дислокация большинства мустьерских местонахождений совпадает с районами размещения ашельских памятников, но известная часть захватывает новые районы: Квемо-Картли — в Грузии, Гугарк — в Армении, Карачаево-Черкессию, Кабардино-Балкарию» Северную Осетию, Чечено-Ингушетию и Дагестан — на Северном Кавказе. Что же касается мустьерских пещерных стоянок, то в настоящее время они известны лишь в пределах «ашельского ареала» и сгруппированы в четырех районах: в Прикубанье (5), в Колхиде (25), в Араратской котловине (6), в предгорьях Малого Кавказа (4). Колхидские стоянки сосредоточены в сочинском Причерноморье (7), Абхазии (2), Имеретии (11) и на северо-западе Юго-Осетии (5). Тесные каньонообразные ущелья некоторых рек являются подлинными долинами пещерных убежищ (Борисовское ущелье в Прикубанье, Цхалцитель-ское и Джручульское в Имеретии, Разданское в Армении) . В нескольких случаях мустьерские «жилые массивы» приурочены к многоярусным карстовым системам (Цуцхвати, Кударо).

Размещение в предгорьях базовых стоянок, а в глубине гор только кратковременных охотничьих лагерей объясняется, видимо, климатическими невзгодами времени вюрмского оледенения.

Мустьерские памятники Кавказа можно дифференцировать как в хозяйственном (социально-экономическом), так и в культурном (индустриальном) отношениях. Хозяйственное расчленение определяется наличием в их составе функционально неоднозначных памятников (мастерские, базовые стоянки, охотничьи лагеря, кратковременные биваки и др.). Хозяйствен-1 но разнотипные памятники выражены разными вариантами фракционирования (группирования) кремневого материала. В мастерских представлены в основном отходы первичного расщепления камня, в лагерях — выборочные (часто отборные и немногочисленные) орудия, необходимые в охотничьих походах. Все же компоненты каменного инвентаря и другие свидетельства жизнедеятельности полных человеческих коллективов встречаются только на долговременных базовых стоянках.

Культурная (индустриальная) дифференциация памятников заключается в локальном своеобразии технико-типологических особенностей их индустрий, в качественном и количественном различиях изделий, входящих в инвентарь этих памятников. На фоне широкой вариабельности мустьерских индустрий проступают и отдельные черты их сходства, прослеживаемые на двух разных уровнях. Высший уровень сходства выявляет территориально сопряженные группировки идентичных (однокультурных) индустрий. Каждая из таких группировок относится к одному времени, сосредоточена на небольшой сплошной территории, отличается преемственностью, т. е. представляет узколокальную общность типа археологической культуры.

Низший уровень сходства, обозначенный понятием «линия развития», объединяет территориально разобщенные, близкие, но не идентичные в технико-типо-логическом отношении индустрии, генетическое родство которых доказать трудно, что не исключает, однако, какой-то общности их исторических судеб в пределах кавказского региона. В настоящее время на Кавказе выявлены мустьерские индустрии трех линий развития: типично-мустьерской, зубдато-мусть-ерской и шарантской. Первые две представлены многочисленными индустриями и несколькими выявленными к настоящему времени археологическими культурами, последние — пока единичным памятником (Цопи — в Нижней Картли) {Любин В. П., 1977а).

Наиболее интересными мустьерскими памятниками Северного Кавказа являются памятники типично мустьерской губской культуры, а также Ильская стоянка в Прикубанье и Лысогорское местонахождение в Северной Осетии. Губская культура представлена пещерными стоянками Борисовского ущелья (Монашеская пещера, Губский навес № 1 и, по всей видимости, недавно открытая П. У. Аутлевым Бара-каевская пещера). Ее характеризуют (рис. 25): сочетание дисковидно-радиальной, леваллуазской и призматической техник расщепления камня, использование в основном ретуши краевой, лицевой, мелкой или глубокой, пологой или полу крутой; малые размеры изделий; многочисленные и разнообразные скребла (10—11 разновидностей, среди которых преобладают простые боковые и двойные со сходящимися лезвиями); скребки нескольких разновидностей; зубчатые изделия и др. {Аутлев П. У., 1964, 1973; Любин В. П., Аутлев 11. У., Гричук В. П. и др., 1973; Любин В. II., 1977а).

В Ильской стоянке (рис. 26) различают индустрии верхнего и нижнего слоев. Первой свойственны ле-ьаллуазская техника расщепления, значительное количество пластин, леваллуазских орудий и позднепалеолитических форм, скребла и единичные двусторонне обработанные орудия. Второй — меньшее число леваллуазских форм, большее количество скребел (преобладают боковые выпуклые и поперечные) и двусторонне обработанных орудий (скребла, остроконечники, листовидные формы). В целом индустрии Ильской стоянки имеют многозначный характер: тарантский компонент (скребла типа кина и Полунина; угловатые скребла и скребла с утонченным обушком, лимасы и т. д.) дополнен типично мустьерским (остроконечники разных пропорций, простые скребла) и в известном смысле (по манере изготовления орудий из галек) понтийским {Замятнин С. Н., 1934; Городцов В. А., 1941; Праслов Н. Д., 1964; Формозов А. А., 1965; Анисюткин Н. К., 1968; Любин В. П.г 19726, 1977а).

Индустрия Лысогорского местонахождения является зубчато-мустьерской на леваллуазской технической основе. Здесь прослежена связь между видом исходного сырья (андезит, алевролит, кремень, валунный камень) и типом изготовляемых из него изделий. В составе инвентаря: зубчато-выемчатые орудия, скребла, единичные остроконечники, в том числе удлиненные двусторонне обработанные чопперы. Своеобразна группа мелких орудий, изготовленных на фрагментах искусственно расчлененных сколов {Любин В. П., 19696).

Среди мустьерских индустрий Закавказья отметим прежде всего три территориально обособленных колхидских группировки — хостинскую, цуцхватскую и джурчульско-кударскую. Они, по всей видимости, являются локальными образованиями типа археологических культур.

Первая из них, хостинская, содержит шесть многослойных пещерных стоянок (пещеры Ахштырская, Воронцовская, Навалишенская, Ацинская, Хостинская I и II) с индустриями типа зубчатого мустье (рис. 27). Индустрии этих стоянок, несмотря на многочисленные следы псевдоретуши (естественных повреждений), могут быть установлены с достаточной полнотой. Они характеризуются леваллуазской тех-

никой расщепления, отличаются высоким процентом орудий и комбинированных форм, высокой степенью утилизации и реутилизации изделий. Преобладающие в коллекциях зубчато-выемчато-клювовидные формы дополняются различными скребковыми и небольшим количеством обычных мустьерских скребел и остроконечников. На поздних этапах происходит явная микролитизация инвентаря, обусловленная или усиливаемая фрагментацией и ретушным усечением, интенсивной утилизацией и переоформлением \3амят-нин С. Н., 1940, 1961; Крайнов Д. А., 1947; Коробков И. И., 1962; Векилова Е. А., 1967; Любин В. П., Щелинский В. Е., 1967; Любин В. П., Соловьев Л. Н., 1971; Любин В. П., 1977а).

Цуцхватская группировка включает, по крайней мере, пять раскапываемых (начиная с 1971 г.) пещер Цуцхватской многоэтажной карстовой системы (пещеры Бронзовая, Бизоновая, Медвежья, Верхняя и Двойной грот), расположенной в каньоне р. Шабата-геле, в 12 км к северо-востоку от г. Кутаиси (исследования Л. И. Маруашвпли и Д. М. Тушабрамишви-ли). В 10,5 м частично вскрытой толщи отложений Бронзовой пещеры выявлено 23 литологических уровня и пять мустьерских культурных слоев, четыре из которых содержат очажные прослойки мощностью до 0,5—0,75 м. Кремневые индустрии этих слоев, а также мустьерских слоев других, указанных выше цуцхватских пещер имеют, по данным Д. М. Тушаб-рамишвили, сходные технико-типологические показатели: являются нелеваллуазскими, нефасетированны-ми; отличаются использованием зубчатой ретуши наряду с ретушью правильной чешуйчатой, субпараллельной, иногда частично двусторонней; сосуществованием типично мустьерских скребел и остроконечников (25—35%) с зубчато-выемчатыми изделиями (25—29%). Мустьерские индустрии пещер каньона

р. Шабата-геле, по менению Д. М. Тутпабрамишвили, генетически связаны между собой и могут быть выделены в качестве особой цуцхватской мустьерской культуры {Векуа А. К., Мамацашвили Н. С., Тушаб-рамишвили Д. М., 1973; Тушабрамишвили Д. М., 1978а, б). (рис. 28).

Джручульско-кударская группировка однокультурных памятников особенно интересна, ибо она представлена как долговременной базовой стоянкой (Джручула), так и охотничьими лагерями (Кударо I. III; Цона), как пещерными стоянками, так и местонахождениями с разрушенным культурным слоем (Хвпрати). Памятники эти находятся в различных ландшафтно-климатических зонах Колхиды на удалении 5—80 км друг от друга. Индустрии джручуль-ско-кударской культуры определяются как мустье типичное, пластинчатое, с леваллуазским расщеплением и леваллуазской фации (высокие индексы ле-валлуа типологические). Для них характерно применение частично двусторонней плоскостной ретуши, изготовление удлиненных и очень удлиненных мустьерских и леваллуазских остроконечников различных типов, скребел на пластинах, плоских лимасов, ножей — типичных и атипичных {Любин В. П., 1959, 19726, 1977а; Любин В. П., Ренгартен Н. В. и др., 1978; Любин В. П., Селиванова Н. В. и др., 1978; Тушабрамишвили Д. М., 1960, 1962, 1963а, б, 1969; Каландадзе А. Н., 1965; Каландадзе А. Н., Тушабрамишвили Д. М., 1978 (рис. 29).

Недавно в предгорьях Юго-Осетии установлена еще одна типично мустьерская культура — цхинвальская, представленная только местонахождениями. Ее отличают хорошо выработанные формы леваллуазских ядрищ треугольных и четырехугольных очертаний, остроконечники второго снятия средних и удлиненных пропорций, невысокий процент скребел, скребки (концевые и плечиковые), усеченные сколы, зубчатовыемчатые поделки, единичные бифасы и чопперы {Любин В. П., 1977а) (рис. 30).

Шарантская линия развития в мустье Кавказа в настоящее время выражена единственным памятником — Цопской стоянкой. Все параметры ее индустрии — техника расщепления, вторичная обработка, типология — практически не имеют аналогов на Кавказе. Технику расщепления характеризуют короткие, широкие и массивные сколы (индексы левал-луа, пластин и фасетирования являются крайне низкими), вторичную обработку — широкое применение чешуйчато-ступенчатой ретуши, типологию — преобладание боковых и поперечных скребел типа Полунина и кина (рис. 31) {Григолия Г. К., 1963; Любин В. П., 19726, 1977а).

Установление в мустье Кавказа трех линий развития не исчерпывает, разумеется, многообразия и сложности сотен мустьерских индустрий этой области. Линии эти — лишь первая попытка генерализации наиболее массовых и существенных явлений, предполагающая уточнения и дополнения. Три линии развития, кроме того, не представляют собой таких «жестких конструкций», в русле которых непременно укладываются все мустьерские индустрии соответствующих профилей. Наряду с индустриями, содержащими компоненты одной какой-либо линии развития, существуют индустрии менее четкого профиля, содержащие элементы двух—трех линий развития (Цуц-хвати, Лысая Гора и др.).

Широкую вариабельность индустрий в пределах каждой линии развития обусловливает также их техническая фация. Весьма резко это сказывается на зубчатых индустриях, которые могут быть на леваллуазской или нелеваллуазской технической основе (ср., например, индустрии Ахштырской пещеры и пункта 3 на Яштухе) {Замятнин С. Н., 1961; Коробков И. И., 1967, 1971; Векилова Е. А., 1973). Несходство такого рода допускают различную генетическую подоснову вюрмского зубчатого мустье. Какая-то часть его могла возникнуть на базе довюрмских местных индустрий, характеризуемых примитивной нелеваллуазской техникой расщепления, отсутствием или редкостью и атипичностью скребел, высоким процентом невыработанных верхнепалеолитических форм (скребков в частности), обилием зубчато-выемчатых — клювовидных изделий, наличием чоппингов (французский археолог А. Люмлей обособляет такие индустрии под названием «эвеноских», отмечая их вероятные клектонские истоки; Lumley A. de, 1969, р. 164). Это предполагает вероятность существования генетически различных вариантов зубчато-мустьер-ских индустрий. Эвеноская линия на Кавказе как будто прослеживается в памятниках типа открытого В. Е. Щелинским Хадыженского местонахождения в Прикубанье {Праслов Н. Д., 1964), «тейяка-пунк-та 3» на Яштухе {Коробков И. И., 1967), западноазербайджанских местонахождений Шиш-гузей, Гая-лы и Чахмаклы. Индустрии двух первых азербайджанских местонахождений М. Мансуров относит к ашелю, последнего — к мустье, отмечая их преемственность {Мансуров М. М., 1978). Корни зубчато-мустьерских индустрий такого рода на Кавказе все же еще не вполне ясны. Не исключена их связь с клектонскими индустриями Абхазии {Замят-нин С. Н., 1937) или со стратифицированными ашель-скими индустриями пещер Кударо I и Азых, в которых «эвеноские» (зубчато-выемчатые, скребковые и др.) формы встречаются еще бок о бок с бифасамп и архаичного типа скреблами.

Возвращаясь к характеристике мустье Закавказья, обратим внимание на наличие в небольшом тесном районе — на стыке трех закавказских республик (район Марпеули — Казаха — Ноемберяна) — мустьерских индустрий нескольких линий развития: тарантской (Цопи), типично мустьерской (Гадыр-дере, Юкары-Салахлы, Кочаскар, пещера Дашсалахлы и др.), зуб-чато-мустьерской (Гилик, Чахмаклы) {Замят-нин С. В., 1958; Гусейнов М. М., 1959; 1975; Любин В. П., 19606; Григолия Г. К., 1963; Мансуров М. М., 1965, 1972, 1978; Ерицян Б. Г., 19706; Коробков И. И., Мансуров М. М., 1972).

Севернее этого района, в Кахетии, недавно обнаружено свыше 30 ашельских и мустьерских местонахождений. Техника расщепления в их индустриях — нелеваллуазская, бифасы отсутствуют. В наиболее показательных индустриях (Зиари, Кистаури) преобладают скребла, зубчатые и выемчатые орудия. В Зиари представлены два производственных комплекса: стоянка и мастерская. Последняя, подобно Среднехаджохскому местонахождению в Прикубанье, находится в непереотложенном состоянии; геологическая привязка ее, однако, невозможна {Вугианиш-вили Т. В., 1969, 1979).

Наиболее важные мустьерские памятники южного Закавказья: пещеры Ереван I (рис. 33), Лусакерт I и II в Армении (рис. 34), Азых (мустьерский комплекс) и Таглар в Азербайджане (рис. 35). Обсидиановые типично мустьерские индустрии семи мустьерских уровней пещеры Ереван I представляют разные этапы развития одной культуры. Средние технические показатели индустрий всех слоев: леваллуа — не более 18, пластин —8,5. Вторичную обработку характеризуют: намеренное рассечение сколов и орудий; ядрищный прием утончения; ретушь стесывающая, чешуйчатая, субпараллельная; резцовые сколы. Ведущими типами орудий являются остроконечники, скребла, ножи, скребки, долотовидные изделия, резцы, выемчатые формы {Ерицян Б. Г., 1970). Мустьерские индустрии культурных слоев пещер Лусакерт I и II (рис. 34), по данным Б. Г. Ерицяна, демонстрируют чередование различных вариантов мустье (типа Арзни, зубчатого, типичного). Природа такой интерстратификации еще не ясна {Ерицян Б. Г., 1975).

Индустрии расположенных недалеко друг от друга Азыхской и Тагларской пещерных стоянок выражены разными вариантами мустье. Мустье Азыха является зубчатым на леваллуазской технической основе. В инвентаре господствуют зубчатые, выемчатые, клювовидные формы и скребла (иногда — зубчатые, редко — типа кина). Значительна серия леваллуаз-ских сколов и остроконечников. Мустьерские остроконечники единичны. Встречаются также скребки и резцы. Индустрия Тагларской пещеры — леваллуаз-ская, пластинчатая. Среди орудий преобладают остроконечники разных типов (леваллуазские и мустьерские; последние — главным образом узкие, удлиненные, изящные, но различных очертаний, иногда с усеченным (?) или утонченным основанием) и боковые скребла — одинарные и двойные (рис. 35, см. также рис. 36) {Гусейнов М. М., 1973а; Джафаров А. К., 1978а, б).

Антропологические находки в раннем палеолите Кавказа. В течение последних 20 лет в ашельских и мустьерских слоях кавказских пещер обнаружен ряд важных антропологических находок. В ашельских слоях встречены: зуб (резец) в Кударо I (1959 г.) и фрагмент нижней челюсти в Азыхе (1968 г.). В мустьерских: зуб (первый моляр) в Джручуле (1960 г.), зуб и три плюсневых кости в Ахштырской пещере (1961 г.), коренной зуб и обломок черепной крышки в пещере Ереван I (1973 г.), коренной зуб в Бронзовой пещере Цуцхватского пещерного комплекса (1974 г.), коренной зуб и фрагмент верхней челюсти в Сакажиа (1975—1976 г.,), обломки черепа, три изолированных зуба и нижняя челюсть ребенка в Баракаевской пещере (1976—1977; 1979 гг.). В печати охарактеризованы лишь некоторые из этих находок.

Зуб ископаемого человека из ашельского слоя 5 б пещеры Кударо I принадлежит представителю гоминид, близкому к питекантропу (синантропу), либо к неандертальцу. Первое, по мнению А. А. Зубова (1980), более вероятно. Фрагмент правой ветви нижней челюсти с двумя коренными зубами из верхнего ашельского слоя Азыхской пещеры, несмотря на специфические черты строения, содержит признаки, с одной стороны, характерные для питекантропов, синантропов и в особенности для мауэровской челюсти, но несомненно с большим числом прогрессивных черт, с другой стороны, обладает признаками, характерными для ранних неандертальцев (более прогрессивный зубной аппарат и др.). Возможно, как полагает Д. В. Гаджиев, гоминид из Азыха представляет переходную стадию от поздних архантропов к ранним палеоантропам {Гаджиев Д. В., Гусейнов М. М., 1970). Азыхатроп «…относится к числу пренеандертальцев типа гейдельбергского человека, притекан-тропа из Араго и других пренеандертальцев более молодого геологического возраста» {Гаджиев Д. В. и др., 1979).

Во втором мустьерском слое Сакажиа был обнаружен фрагмент верхней челюсти с зубами; в четвертом мустьерском слое — изолированный нижний моляр. Наличие у сакажийца наряду с явно неан-дерталоидными особенностями таких признаков, как высокий свод нёба и относительная узость грушевидного отверстия, свойственная скорее ранним неоантропам и, по-видимому, некоторым палестинцам, а также наличие отдельных своеобразных черт указывают, быть может, на некоторую обособленность сакажийского палеоантропа. Не исключено, как заключают Л. К. Габуния и А. К. Векуа, что он представлял в известной мере ветвь, параллельную палестинским палеоантропам, заметно отличавшимся как от европейских и прочих неандертальцев, так и от позднепалеолитических неоантропов. Очень сущест-вепно, наконец, замечание указанных исследователей о том, что изолированные зубы мустьерцев, найденные в Джручуле и Цуцхвати, не имеют существенных отличий от зубов сакажийца. По-видимому, они относятся к тому же представителю палеоантропов (Ниорадзе М. Г., 1976; Ниорадзе М. Г., Векуа А. К., Габуния Л. К. и др., 1978).

Второй верхний моляр и три кости стопы найдены в верхних мустьерских уровнях Ахштырской пещеры. Моляр отличает такое сочетание прогрессивных и архаичных черт, которое позволяет предполагать, что зуб принадлежит ископаемому человеку современного типа (Векилова Е. А., Зубов А. А., 1972,

с. 62).

Подытоживая рассмотрение наличных антропологических находок из отложений кавказских пещер, отметим прежде всего отсутствие среди них в настоящее время остатков антропоидных предков человека — приматов типа австралопитеков, представляющих первую стадию антропогенеза и остатков древнейших людей (архантропов) начального этапа второй стадии. Поздние формы архантропов представлены, как кажется, находками в ашельских слоях пещер Кударо I и Азых, а потомки архантропов — древние люди, палеоантропы, относимые к заключительному этапу второй стадии находками в мустьерских слоях пещер Джручулы, Бронзовой, Ереван I и Сакажиа. Костные остатки человека из поздних мустьерских слоев Ахштырской пещеры свидетельствуют о появлении человека типа Homo sapiens fos-silis па Кавказе уже в эпоху мустье.

Антропологические находки последних лет заполняют очень важный пробел в наших знаниях о древнейших обитателях Кавказа. Эти находки свидетельствуют о том, что процессы сапиентации неандертальцев, сложения человека современного типа, завершались на Кавказе еще в рамках мустьерской эпохи (Ахштырь), что, кроме того, популяция, обитавшая на территории Имеретии (Сакажиа, Джру-чула, Цуцхвати), обладала значительными прогрессивными чертами. Представители этой популяции, если так можно сказать, были еще палеоантропами, но уже не неандертальцами. Типичные неандертальцы в мустье кавказской области, судя по имеющимся данным, пока не обнаружены.

Хозяйство, идеология, общественные отношения. Охота и собирательство являются главными источниками существования древнейших людей. Ашельские и мустьерские стоянки Кавказа, как указывалось, содержат огромные скопления костей млекопитающих. Это — типичные кухонные отбросы: все имеющие пищевую ценность кости находятся в раздробленном состоянии.

Обильные кухонные отбросы говорят об исключительном значении охоты в жизни древнего человека. Доставляя ему мясную пищу, шкуры (для одежды, одеял, подстилок и покрытия жилищ), кости (топливо, иногда — материал для орудий), она являлась главным источником добывания средств к жизни (Верещагин Н. К., 1959).

Видовой состав добычи ашело-мустьерских охотников отражает обычно характерные черты палеоландшафтов того или иного района (или высотной зоны) Кавказа. В составе охотничьей фауны преобладали крупные млекопитающие: козлы, бизоны и лошади (Баракаевская и Монашеская пещеры в Прикубанье), бизоны, лошади, олени, мамонты (Ильская стоянка близ Краснодара), пещерные медведи (Ах-штырская, Воронцовская и другие пещерные стоянки сочинского Причерноморья), пещерные медведи, олени, козлы (Кударо I. III, Цона), пещерные медведи, благородные и гигантские олени, лошади (Азых), дагестанские козлы, дикие ослы, лошади, бизоны (Цо-пи), дикие ослы, козлы (Дашсалахлы),лошади,дикие ослы, безоаровые козлы, носороги (Ереванская пещера). Охотничью добычу составляли и многие другие крупные и мелкие животные, в том числе некоторые птицы, грызуны и рыбы (Вурчак-Абрамович Н. И., 1980; Громов И. М., Фоканов В. А., 1980; Цепкий Е. А., 1980).

Для раскрытия существа охотничьей деятельности различных групп людей количественные показатели состава фауны важнее в какой-то мере качественных, так как основным объектом охоты являлись обычно один — два, реже три — четыре вида животных. Среди стоянок с резким преобладанием среди фаунистических находок остатков одного какого-либо животного особенно показательны мустьерские стоянки сочинского Причерноморья, обитатели которых охотились почти исключительно на пещерного медведя: в пещерах Ахштырской, Навалишенской и Воронцовской ему принадлежат соответственно 98,8; 98,3; 94,2% всех костных остатков. Высокий удельный вес отдельных видов животных отмечен также в пещерах Кударо I и III, в Ильской и многих других стоянках. В Кударо I и III остатки пещерного медведя составляют соответственно 61,5; 78,2% всех костей, в Ильской — остатки бизона —60% (Любин В. П., 1970, 1980в).

В многослойных стоянках в соответствии с изменением окружающей природной среды наблюдается изменение количества остатков тех или иных животных от слоя к слою. Так, в межледниковых ашельских слоях пещеры Кударо I кости пещерного медведя составляют 74,6—84,5% всех костных находок; в мустьерских же вюрмских уровнях медвежьи кости составляют лишь от */э до */г всех находок. Костные остатки благородного оленя и козла (тура) распределяются по этим уровням в обратном направлении (Верещагин Н. К., Барышников Г. Ф., 1980а). В нижних культурных слоях пещер Цоны и Джручулы таким же образом преобладают остатки пещерного медведя, в верхних — крупных копытных (данные А. Н. Каландадзе и Д. М. Тушабрамишвили).

О масштабах охот можно судить по количеству добываемых особей: в отложениях небольших устьевых галерей пещер Кударо I и Воронцовской найдены соответственно остатки 140 и 60 особей пещерного медведя, в Ильской (довоенные раскопки) — остатки 43 зубров.

Значительный интерес представляют данные о изменении возрастного состава пещерных медведей, установленные Г. Ф. Барышниковым и И. И. Дедко-вой для пещеры Кударо III на основании изучения зубов этих животных. В ашельских слоях этой пещеры преобладают зубы медвежат и молодых особей (86%), в мустьерских — зубы взрослых и старых особей (до 80%). Такое изменение возрастного состава во времени, по мнению названных исследователей, связано, вероятно, с изменением природной обстановки и условий накопления костного материала (Барышников Г. Ф., Дедкова И. И., 1978). Допустимо, однако, известное участие здесь и антропогенного фактора: усовершенствование орудии и способов охоты позволило человеку промышлять в мустьер-ское время главным образом крупного зверя, доставлявшего большое количество мясной пищи, жира и шкур. Необходима, впрочем, проверка этих данных и выводов на материалах долговременных (а не кратковременных, как в Кударо III) стоянок, где влияние антропогенного фактора должно было проявляться более сильно.

В основе однообразия и разнообразия главных объектов охоты лежала, видимо, так называемая охотничья избирательность. Человек использовал из окружающего его животного мира главным образом те виды животных, которые были массовыми, крупными и наиболее доступными, т. е. виды, изобиловавшие в данной местности, дававшие наибольшую массу мяса и шкур, доступные для охоты с его примитивным вооружением и являвшиеся наиболее добычливыми. Целесообразность такой избирательной охоты вела к известной специализации первобытных охотников.

В нижнепалеолитических слоях пещеры Кударо I совместно с костями крупных млекопитающих встречены десятки тысяч костей лосося. Связь скоплений этих костей с очажными пятнами позволяет рассматривать добычу лосося в качестве одного из видов хозяйственной деятельности древних кударцев (Цепкий Е. А., 1980).

Собирательство — вторая по значению отрасль хозяйственной деятельности древнейших людей — было источником главным образом растительной пищи, по всей видимости, повседневной и в количественном отношении значительной. Четвертичный Кавказ доставлял человеку растительную пищу в таком количестве и ассортименте, каких не было ни в какой другой области нашей страны. Значение собирательства, по всей видимости, возрастало в периоды потеплений и широкого распространения лесов, когда растительные пищевые ресурсы распределялись более равномерно. Тяготение людей к районам, изобилующим растительной пищей, удостоверяется, как кажется, концентрацией ашело-мустьерских стоянок в области Колхиды и примыкающих к ней участков Северного Кавказа (Прикубанье) и Восточного Закавказья (Юго-Осетии).

В последнее время в литературе сталп накапливаться сведения, связанные с идеологическими представлениями древнейших обитателей Кавказа. Свидетельствами возникновения в мустьерскую эпоху примитивных религиозных верований принято считать прежде всего неандертальские погребения и «медвежьи культы». Первые на территории Кавказа пока не обнаружены, вторые, судя по публикациям, имели как будто широкое распространение. Вначале (Любин В. П., 19596; Любин В. П., Колбутов А. Д., 1961) сообщалось о находках единичных медвежьих черепов, намеренно установленных у стен пещеры, затем — об обнаружении особого «тайника» с черепами медведей (Гусейнов М. М.. 1972, 19736) и, наконец, об открытии целой культовой пещеры, связанной с ритуальным почитанием этою животного (Векуа А. К., Тушабрамишвили Д. М., 1978; Маруашвили Л. И., 1978; Маруашвили Л. И., Мамацашвили Н. С. и др., 1978).

Рассмотрим все имеющиеся в настоящее время исходные материалы. Первые находки такого рода отмечены в кударских пещерах. В 1957—1958 гг. в ашельском слое пещеры Кударо I встречены два раздавленных черепа — пещерного медведя и оленя, расположенных по сторонам восточной галереи. В 1959 г. в нижнем мустьерском слое пещеры Кударо III обнаружен череп крупного пещерного медведя, стоявший у стен пещеры, лицевой частью к ее центру, и имевший, по определению Н. К. Верещагина, ритуальную пришлифовку клыков и какие-то надрезы в основании (Верещагин Н. К., Барышников Г. Ф., 19806).

В ходе дальнейших исследований и наблюдений над расположением других костных материалов находки в Кударо I были взяты под известное сомнение. Череп же из Кударо III (хранится в ЗИИ АН СССР) заслуживает опубликования и освидетельствования более широким кругом специалистов. Кроме того, должно быть тщательно изучено пространственное и хронологическое взаимоотношение этого черепа с другими костными материалами и черепами медведей, оленя, козла, обнаруженных в пещере в 1974—1975, 1977—1979 гг.

В 1971 г. в верхнем ашельском слое Азыхской пещеры, по свидетельству М. М. Гусейнова, был найден «тайник» азыхантропа, в котором были намеренно, в определенном порядке собраны и зарыты черепа пещерного и бурого медведей, что, по мнению названного исследователя, является «символом, зачатком таинственных религиозных представлений» (Гусейнов М. М., 19736). В краткой предварительной публикации об этой находке сказано; черепа (взрослой особи, молодой и двух медвежат) найдены в вертикальной расселине размерами 1,5X0,8X1,0 м; на переднем плане лицевой частью ко входу располагался большой череп и три обломка верхних челюстей, на заднем — два перевернутых черепа; все три черепа обрублены почти одинаковым способом (лишены нижних и верхних челюстей); па одном из черепов имеются следы слабых царапин и надреза длиной 2,2 см, на другом — восемь косых надрезов (длиной 1,5—4,7 см, шириной 0,2—0,5 см, глубиной 0,3 см), являвшихся, видимо, следом трудовой практики азыхантропов в пилении костей зубчатыми орудиями (Гусейнов М. М., 19736). Приведенные данные вызывают ряд сомнений в правильности доказательств тому, что широкая расселина являлась тайниковым ритуальным хранилищем, что черепа были намеренно собраны, обрублены (к тому же одинаковым образом), помещены в определенном порядке и закопаны, что надрезы на них — искусственного происхождения. В нише на самом деле найдены не одинаково обрубленные черепа, а несколько разных фрагментов осевых черепов медведей (мозговых коробок и верхних челюстей). Полномерная оценка «тайника» предполагает публикацию разнообразной и доказательной документации (планы, разрезы и т. п.), выяснения соотношения костей в «тайнике» с другими (изобильными, кстати сказать) костными материалами пятого слоя и т. д.

В 1971 — 1972 гг. па самом высоком ярусе Цуцх-ватской пещерной системы раскапывалась небольшая Верхняя пещера, имевшая, как полагают грузинские исследователи, культовое назначение: вход в пещеру был отчасти заложен небольшими глыбами сухой кладки; в отложениях ее, вдоль стен, были уложены в определенном порядке черепа и кости конечностей пещерных медведей; другие культурные остатки представлены здесь лишь небольшим количеством (14 экз.) каменных изделий (скребла, пластины, отщепы, выемчатые формы), приносившимися сюда только для совершения ритуальных обрядов, связанных с жертвоприношением (Векуа А. К., Тушабра-мишвили Д. М., 1978). Весьма ответственные выводы о культовом назначении Верхней пещеры требуют такой же строгой п полной документации, а также демонстрации находок и вновь вскрываемых участков более широкому кругу специалистов.

При всей критичности подхода к материалам о существовании культа медведя в мустье Кавказа в них, по всей видимости, имеется определенная доля вероятности, которая со временем, возможно, проявится более отчетливо и утвердится в науке. Научную ценность истинных сведений переоценить будет трудно: они прольют свет на формирование сознания и мировоззрения древнейших обитателей Кавказа.

Рассмотрение вопросов социально-экономической организации ашельского и мустьерского общества, судя по имеющимся материалам, должно, как представляется, исходить из принципа этносоциальной значимости каменного инвентаря: облик каменных орудий в каждом человеческом коллективе определялся в первую очередь опытом многих поколений, местными традициями, представлением о том, что эффективность орудий, их «способности», т. е., следовательно, и благополучие человека неразрывно связаны прежде всего с формой этих орудий. Комплексы орудий являются поэтому этноспецифичными, аккумулировавшими в себе важную этносоциальную информацию, свидетельством того, что носители каждой из культур образуют определенное этническое единство (Любин В. П., 1977а).

Применение этого принципа позволило выделить в нижнем палеолите Кавказа (в настоящее время в основном в мустье) узколокальные группировки од-иокультурных памятников типа археологических культур. Каждая из таких группировок — явление территориальное, хронологическое и генетическое,

т. е. относится к одному времени, сосредоточено на одной небольшой территории, отличается хорошо выраженными местными особенностями и преемственностью в развитии каменных индустрий. В составе каждой такой группировки имеются памятники различного типа (долговременные базовые стойбища, охотничьи лагеря). Разнотипные памятники, по всей видимости, являются фиксатором различных проявлений социально-экономической жизни палеолитических людей, свидетельством их многообразных занятий на этих стойбищах и вне этих стойбищ, показателем целенаправленной социальной деятельности отдельных частей человеческого коллектива (охотничьи экспедиции, собирание растительной пищи, походы за сырьем) в интересах всего коллектива.

В узколокальных группировках родственных индустрий проступают контуры таких общественных явлений, как форма объединения труда (каждая группировка — коллектив, прочно спаянный постоянным совместным трудом на основе общей собственности на охотничье-собирательские территории и средства труда) и форма его социальной регламентации (половозрастное или естественное разделение труда, ведущее — на примере охотничьих лагерей и мастерских — к ранней форме групповой специализации).

* * *

Истоки раннего человечества на Кавказе в настоящее время не совсем ясны. В 1939 г. в местности Удабно в Кахетии были найдены остатки антропоида конца третичного периода, могущего быть по своим морфологическим признакам предком человека (см. ч. II, гл. 1). В связи с этим было высказано предположение, что Кавказ может быть включен в пределы прародины человечества (Дебец Г. Ф., 1952). Теоретически это допустимо, но вопрос остается открытым по многим причинам. Разноречивы, например, данные о геологическом возрасте (верхний миоцен? поздний плиоцен?) и систематическом положении удаб-нопитека. Большинство ученых, правда, полагают, что он был близок к дриопитекам и рамапитекам (Вурчак-Абрамович Н. И., и Габашвили Е. Г., 1947; Габашвили Е. Г., 1975). Гипотеза об отнесении удабнопите-ка к числу прямых предков человека и включении Кавказа в зону превращения обезьяны в человека нуждается поэтому в подкреплении ее находками на Кавказе остатков более близких предшественников и предков людей (австралопитековых), а также архант-ропов ранних форм. Необходимость в таких обоснованиях и материалах сохранится и в том случае, если в науке утвердится мнение о бесспорности галечных орудий, найденных в эоплейстоценовых, как предполагается, VII—X слоях Азыхской пещеры.

Вопрос об истоках раннего человечества на Кавказе и времени заселения этой области людьми далек, таким образом, от своего разрешения. Неясны: аг-тохтонность или аллохтонность этого явления, исконное обитание человека на Кавказе или приход его из более южных областей; время первичного заселения; возможности повторных миграций; истоки ашельских индустрий Кавказа. Современное состояние наших связей свидетельствует, тем не менее, о несомненности глубинных связей древнейших культур Закавказья и Переднеазиатских нагорий. В южной половине Кавказского перешейка, в отличие от северной, обнаружены обильные нижнепалеолитические материалы. Близкие ашельские и мустьерские находки встречены по обе стороны пограничного Аракса: типологически сходные ашельские орудия из лавовых пород найдены как близ Еревана и в Джавахетии, так и близ Карса в Турции (Kokten К., 1943) и на территории Иранского Азербайджана (Sadek-Kooros) ’. Мустьерская индустрия Тагларской пещерной стоянки в Азербайджане имеет весьма близкие параллели в индустриях Иранского Курдистана и Луристана и Иракского Курдистана (в индустриях, в частности, выделяемых под названием хорремабад-ского мустье; Hole F., Flannery К. V., 1968).

Взаимосвязь древних индустрий Кавказа и сопредельных северных территорий менее ясна, поскольку ашель с бифасами не прослеживается севернее пред-

9 По данным ер доклада на конгрессе UISPP в Ницце в сентябре 1976 г.

горий Большого Кавказа. Правда, единичные бифа-сы позднеашельского облика встречены, как отмечалось, в Приазовье и в Южном Донбассе.

На исходе ашеля (?) и в мустье связи Кавказа с южнорусской равнинной более вероятны. Нахождение в ряде мустьерских комплексов Северного Кавказа двусторонних орудий (на Ильской стоянке, на Лысой Горе, в Баракаевской пещере и др.) допустимо объяснять связями с мустье Крыма н Русской равнины, в котором эти орудия многочисленны.

В Закавказье двусторонние и частично двусторонние мустьерские формы встречаются заметно реже. Немногочисленные образцы их известны, например, в Кударо I и III, в Цоне и в Ахштырской пещере. Столь же немногочисленные двусторонние мустьерские формы в мустье Передней Азии (см. например: Rust А., 1950, taf. 53, 68; Suzuki И., Takai F., 1974; Коробков И. И., 1978).

Среди двусторонних мустьерских орудий Кавказа особенно интересны единичные очень удлиненные формы 12 (наконечники копий? (рис. 27, 36), напоминающие в известной мере африканские длинные копьеобразные остроконечники с двусторонней ретушью в культурах Санго-Нижнего лупсмбе Экваториальной Африки (Кларк Д. Д., 1977). Некоторые параллели этим кавказским орудиям можно найти и в мустье Русской равнины (Хотылево, Житомирская, Антоновка I и II, Сталинградская; Завер-няев Ф. М., 1978, табл. XXVIII—XXIX; Месяц В. А., 1962, рис. 1, 5, 7; Гладилин В. Н., 1976, табл. XXI, XLVI; Замятнин С. Н., 1961, рис. 12—13). Рассматриваемые кавказские наконечники все же имеют настолько вытянутые пропорции и своеобразные очертания, что их можно, как это сейчас представляется, назвать местными, эндогенными кавказскими формами.

Одним из слабо разработанных вопросов нижнего палеолита Кавказа является вопрос о его хронологии. Датировка находок, встреченных во вторичном залегании, производится путем изучения их геолого-геоморфологических позиций и типологического анализа. Датировка эта, разумеется, весьма приблизительна. Более надежна датировка стратифицированных мустьерских культурных слоев пещерных стоянок, опирающаяся на немногочисленные радиоуглеродные даты и данные естественнонаучных дисциплин. В то же время хронология ашельских пещерных стоянок Кавказа пока не упорядочена: радиологический возраст их не установлен, критерии естественнонаучных дисциплин слабо разработаны для кавказского региона и недостаточны. Гюнц-миндельская дата VI слоя Азых-ской пещеры, опирающаяся в значительной мере па обнаружение в этом слое остатков животных тираспольского фаунистического комплекса, нуждается, как отмечалось, в серьезном подтверждении. Зоо-географические особенности кавказского региона обуславливали, кстати сказать, низкие темпы эволюции здесь некоторых четвертичных млекопитающих (пещерные медведи, например, дожили па Кавказе до голоцена и сохранили черты архаичности, сближающие их с предковой формой Ursus deningeri Reich; Барышников Г. Ф., Дедкова И. И., 1978).

Ашельскую культуру на Кавказе характеризуют в основном индустрии с бифасами. Индустрии с бифа-сами прослеживаются на Кавказе на всем протяжении ашеля и являются здесь господствующими. Ашельские индустрии с бифасами — безусловно старожилы кавказского региона и в некоторых случаях (своеобразные бифасы Сатани-дара) могут быть его эндемиками (узколокальнымп явлениями).

Широкая распространенность и многочисленность ашельских индустрий позволяет, как это кажется, сегодня наметить их некоторую территориальную дифференциацию. Рассмотрение этого вопроса должно, конечно, производиться с большой осторожностью, ибо в одних случаях нет уверенности в чистоте индустрий (индустрии, встреченные на поверхности, во вторичном залегании, могут содержать примесь более поздних изделий), в других — в их полноте (индустрии, представленные фациями мастерских или охотничьих лагерей, имеют весьма однобокий специализированный состав инвентаря).

Различия ашельских индустрий проявляются следующим образом. В ашеле Кавказа представлены индустрии со значительным количеством бифасов, с малым их количеством и без бифасов. Индустрии с большим количеством бифасов базируются главным образом на лавовом сырье и сосредоточены в южном и центральном Закавказье (Армения, Джавахетия, Юго-Осетия). Индустрии, бедные бифасами, расположены в основном на западе и северо-западе (Имеретия, Абхазия, Прикубанье). Индустрии, лишенные бифасов (клектонские и др.), встречены в Кахетии, Западном Азербайджане п в Абхазии и в целом тяготеют к районам, бедным бифасамп.

В индустриях, обильных бифасами, представлена главным образом леваллуазская техника расщепления камня; в индустриях, бедных бифасами, техника расщепления разнообразится: в некоторых комплексах Абхазии, Кахетии и других районов и в протоша-раптских комплексах Кударо I и Азыха она клектон-ская, в ряде ашельских комплексов Прикубанья, Абхазии, Имеретии — леваллуазская. Определенные различия, по всей видимости, будут прослежены и в составе и в особенностях других орудий в ипвентаре ашельских индустрий.

Отмеченные различия можно объяснить разным происхождением ашельских индустрий, несходством используемого сырья, разными производственными традициями. Последние имеют, как кажется, решающее значение при сложении узколокальных образований типа группировок территопиально обособленных идентичных индустрий. Такова, возможно, кударская группировка сходных ашельских индустрий, состоящая из базовой стоянки (Кударо I) и охотничьего лагеря (Цона).

Ашельские индустрии Кавказа в целом рано утрачивают бифасиальные формы и эволюционируют не в направление мустье с ашельской традицией, а в направлении мустье типичного, мустье зубчатого и в отдельных случаях (Цопи) — мустье тарантского облика. Верхний ашель фации леваллуа, имевший наиболее широкое распространение на Кавказе, трансформируется здесь, судя по всему, в основном в мустье типичное. Последнее также базируется чаще всего на леваллуазской технике расщепления (нуклеусы типа levallois a u points и levallois a lames, нередко двух-трехплощадочные).

Ранняя утрата бифасиальных форм и наличие развитого инвентаря на отщепах сообщают некоторым индустриям «премустьерский» характер, возможно, уже в рисс-вюрме (Ахабиюк и Хейвани в Абхазии и др.).

Мустье Кавказа, судя по современным данным, разнообразится как в технико-типологическом, так и территориальном отношениях. В нем, помимо названных трех линий развития, отмечены территориально обособленные группировки однокультурных памятников (археологические культуры?) — кударская. цхинвальская и др. Широко варьирует и леваллуаз-ская техника расщепления камня: в индустриях Гаялы, Джрабера, Цхинвали, Кударо и в ряде других памятников она имеет свои местные особенности. Мустьерские индустрии, расположенные в климатически наиболее стабильной центральной Колхиде (Имеретия), относятся в общем к одной (типично мустьерской) линии развития, в то время как индустрии более восточной части Закавказской депрессии (Западный Азербайджан), отличавшейся преобладанием открытых пространств, облегчавших передвижения, характеризуются заметной вариабельностью: здесь отмечены индустрии типично мустьерской, зубчато-мустьерской и шарантской линий развития.

Наиболее широкое расселение раннепалеолитических людей на Кавказе было возможно в теплые климатические периоды. Условия межледниковий благоприятствовали пребыванию и передвижению людей в полосе переднеазиатских нагорий (Butzer К., 1975), распространению их в северном направлении, проникновению в глубину гор Большого Кавказа (ашельские пещерные стоянки Юго-Осетии).

В эпохи оледенений условия жизни на Кавказе сильно менялись: граница вечных снегов резко снижалась, происходили большие изменения в расселении растительных и животных видов, палеолитические люди покидали горные районы и укрывались в основном в естественных убежищах предгорий и межгорных котловин, в глубоких каньонах карстовых и лавовых районов, ведя в них, по всей видимости, более оседлый образ жизни. Горно-ледниковый барьер Кавказа в этот период становился непреодолимым и была возможна определенная изоляция Северного Кавказа от Закавказья. В верхнем палеолите — в наиболее суровый период вюрмского оледенения — зона человеческого обитания на Кавказе предельно сужается: человек оставляет горные районы и, как это представляется сегодня, районы к востоку от Сурама. Верхнепалеолитическое население концентрируется в основном в Колхиде, в Причерноморье и в Прикубанье.

Рис. 14. Азыхская пещера. Ранний ашель (слой VI). Образцы каменных орудий. По М. М. Гусейнову

Рис. 15. Ашельское местонахождение Игнатенков куток (Прикубанье). Образцы каменных орудий. По С. Н. Замятину

Рис. 16. Ашельское местонахождение Сатани-дар (Армения).

Бифасы. По М- 3. Паничкиной

Рис. 17. Пещера’ Кударо I. Образцы ангельских орудий

 

1 — протолимас; 2 — орудия типа кинсон; 3—7 — скребла; 8 — ручной топор-тесак типа цалди; 9 — копьевидный бифас. По В. П. Любину

 

 

Рис. 18. Цонская пещера. Образцы каменных орудий из ашель ских слоев

1 — цалди; 2 — бифас. По А. Н. Каландадзе


Рис. 19. Ашельское местонахождение Джрабер (Армения).

Образцы бифасов. По В. И. Любину

 

Рве. 20. Ашельские местонахождения Юго-Осетии. Образцы бифасов (по В. П. Любину) из Гориставн (I) и Лаше-Бал-та (?)

 

Рис. 21. Ашельское местонахождение Юкары-Салахлы (Западный Азербайджан). Образцы каменных изделий

 

7, 2 — нуклеусы; 3 — отщеп; 4 — бифас (по В. П. Любину)


Рис. 22. Аше.тьское местонахождение Яштух (Абхазия).

Образцы каменных изделий. По И. И. Коробкову

Рис. 23. Ашельское местонахождение Абадзехская (Прикубанье). Бифасы. По П. У. Аутлеву

Рис. 24. Ашельские местонахождения Хейвани (Абхазия) и Джикоети (Имеретия). Бифасы. По Н. И. Гумилевскому и Д. М. Тушабрамишвили

 

6 Палеолит СССР

 

81

 

 

Рис. 25. Губская мустьерская культура (Прикубанье). Образцы каменных орудий. По П. У. Аутлеву и В. П. Любину

 

 

Ри с. 26. Ильская мустьерская стоянка (Прикубанье). Образцы каменных орудий. По С. Н. Замятнину


Рис. 27. Ахштырская пещера (Причерноморье). Образцы каменных орудий. По С. Н. Замятнину и Е. А. Векиловой

Рис. 28. Бронзовая пещера (Имеретия). Образцы каменных орудий. По Д. М. Тушабрамишвили

 

85

 


Рис. 29. Джуручульско-кударская мустьерская культура. Образцы каменных орудий (по Д. М. Тушабрамишвили, А. Н. Каландадзе и В. П. Любину) из пещер Джуручулы (1, 3, 4, 7, 8), Цоны (2, 5), Кударо I (6, 11) и Кударо III (9, 10)

 

Рис. 30. Цхинвальская мустьерская культура (Юго-Осетия).

Образцы каменных орудий. По В. П. Любину

 

 

Рис. 31. Мустьерская стоянка Цопи (Восточная Грузия).

Образцы каменных орудий. По Г. К. Григ о дня

 

Рис. 32. Гора Яштуж, пункт 3 (Абхазии). Образцы жененных орудий. По И. Н. Коробкову

 

 

^>4

 

Рис. 33. Ереванская пещера (Армения). Образцы каменных орудий. По Б. Г. Ерицлну.

 

 

Рис. 34. Пещеры Луеакерт /, II (Армения). Образцы каменных орудий. По Б. Г. Ерицяну


Рис. 35. Тагларская пещера (Азербайджан). Образцы каменных орудий. По А. К. Джафарову

Рис. 36. Своеобразные бифасиальные формы орудий. По Н. И. Гумилевскому, П. У. Аутлеву, Д. М. Тушабрамишвили, В. П. Любину

 

1 — Хейвани (Абхазия); 2, 3 — Абадзехская (Прикубанье); 4 — пещера Цона (Юго-Осетия); 5 — Лысая гора (Северная Осетия)

 

Глава третья

Ранний палеолит Русской равнины и Крыма

Следы рапнепалеолитического человека на территории Восточной Европы были выявлены почти одновременно с открытием позднего палеолита. При обследовании крымских пещер К. С. Мережковский в 1879—1880 гг. нашел типичные мустьерские каменные орудия в Волчьем гроте в долине р. Бештерек недалеко от г. Симферополя {Мережковский К. С., 1881; Merejkowsky, 1884). Эти находки были сразу правильно им оценены и получили широкую известность {Мортилъе Г., 1903).

Несколько позже, в 1898 г., Ж. де Бай открыл мустьерскую стоянку на Кубани близ станицы 11льской.

Однако только после Октябрьской революции, начиная с 1924 г., раннепалеолитические памятники Восточной Европы становятся предметом более внимательного изучения. В 1924 г. Г. А. Бонч-Осмолов-скпй организует систематические раскопки грота Кинк-Коба в долине р. Зуи в предгорьях Крыма. Осенью того же 1924 г. П. II. Ефименко (1927, 1953) устанавливает следы мустьерской эпохи в долине

р. Деркул уже в пределах Восточно-Европейской, или Русской, равнины. Открытие П. П. Ефименко имело огромное значение, поскольку указывало на заселение более северных, чем Крым и Кавказ, территорий во время предшествующее позднему палеолиту.

Единичные находки каменных изделий в Приазовье, Донбассе, на Днестре, Днепре и Десне в последующие годы подтвердили вывод П. П. Ефименко о заселенности Восточно-Европейской равнины в эпоху раннего палеолита. Особенно важны открытия раннего палеолита в бассейне р. Десны, сделанные в 1939 г. В. И. Громовым и В. А. Хохловкиной во время работ Деспинской экспедиции под руководством М. В. Воеводского. Здесь в двух пунктах — у деревни Неготипо Брянской обл. и в урочище Язви близ

с. Пушкари Черниговской обл., каменные изделия мустьерского облика были встречены в четких стратиграфических условиях {Громов В. И., 1948, с. 384; Воеводский М. В., 1950, с. 217—230; 1952, с. 26—37). Однако регулярные работы по изучению этой эпохи в 20—30-е годы проводились только Г. А. Бонч-Ос-моловским в Крыму и С. Н. Замятнипым на Кавказе. Па Русской равнине систематическое изучение раннего палеолита началось лишь в конце 40-х годов. Огромную роль в этом сыграли открытия П. И. Бо-рисковского у Луки-Врублевецкой на Днестре и в Приазовье {Борисковский П. И., 1953), Г. П. Сергеева в Поднестровье и Г. И. Горецкого на Северном Донце. Начало 50-х годов ознаменовалось открытием ряда мустьерских поселений с хорошо сохранившимися культурными остатками, залегающими в четких стратиграфических условиях, на Днестре (работы А. П. Черныша) и на Волге (работы С. Н. Замятнина и М. 3. Паничкиной). Одновременно А. А. Формозов продолжил успешные исследования крымских пещерных памятников. В 50—60-е годы новые раннепалеолитические памятники открыты и исследованы в Молдавии (Н. А. Кетрару), на Днестре (А. П. Черныш, Н. К. Анисюткин), на Десне (Ф. М. Заверняев), в Донбассе (В. Н. Гладилин, Д. С. Цвейбель), в Приазовье, на Нижнем Дону и на Волге (Н. Д. Праслов). В последние годы открыты и исследуются новые мустьерские поселения в Крыму близ г. Белогорска (IO. Г. Колосов), на Десне (Л. М. Тарасов) и в Закарпатье (В. Н. Гладилин).

В настоящее время на территории Русской равнины, Крыма и в Закарпатье известно более 200 раннепалеолитических памятников (рис. 37). Они неравноценны по объему собранных материалов и по условиям залегания. Некоторые из них представлены хорошо сохранившимися остатками поселений, залегающими в четких геологических условиях. Другие местонахождения доставили огромные коллекции каменных изделий, которые позволяют изучать технику первичного расщепления и изготовления орудий. Значительная часть местонахождений представлена небольшими сборами на поверхности или случайными находками.

Полевые работы приносят все новые и новые открытия, увеличивая количество и разнообразие памятников. Даже в таком, казалось бы, хорошо изученном районе, как Крым, новые находки близ г. Белогорск увеличили более чем в два раза количество известных мустьерских стоянок. Причем мустьерские памятники Крыма не исчерпываются пещер-ными поселениями. Большое количество их располагалось и на открытых террасах. На это указывают новые находки А. А. Щепинским ряда местонахождений на поверхности обширных межгрядных понижений в междуречье Бодрака и Альмы.

Накопленные материалы, хотя и неравнозначные по своему содержанию, позволяют сделать некоторые выводы о времени и путях заселения Восточно-Европейской равнины, включая и Крым, а также попытаться проследить характер развития материальной культуры раннепалеолитического человека.

Совсем еще недавно острые дискуссии вызывал вопрос о существовании памятников домустьерского времени на территории Русской равнины. Было немало исследователей, которые полагали, что первобытные люди здесь появились только в мустьерское время, не древнее микулннского оледенения. Подобная точка зрения получила развитие и за рубежом {Klein, 1969). Однако уже с конца 40-х годов было доказано существование на Русской равнине памятников ашельского времени {Замятин С. Н., 1951; Борисковский П. И., 1953). Новые открытия следов домустьерского человека убедительно подтвердили вывод об ашельском времени освоения данной территории {Праслов II. Д., 1968; Гладилин В. II., 1971).

Рис. 37. Основные местонахождения раннего палеолита Русской равнины

 

а — единичные местонахождения открытого типа; б — группы местонахождений открытого типа; в — единичные стоянки пещерного типа; г — группы стоянок пещерного типа. 1 — Оно-ковцы, Горяпы, Радванская гора; 2— Королево, Рокосово, Черна; 3 — Молодова V, Кормань IV; 4 — Кетросы, Стипка, Атаки IV, VII и др.; 5— Старые Дуруиторы, Бутешты, Буз-дужапы; 6 — Выхнатппцы; 7 — Старые Куконешты, Мерсыпа; <S’ — Тирасполь (Колкотова балка), Карагаш; 9 — Василика. Скуляпы, Герман-Думены; 10 — Белгород-Дпестровский; 11 — Ильинка; 12 — Рихта; 13 — Житомирское; 14 — Золотариха; 15 — Хотылево I, Неготипо, Бетово; 16— Романково; 17— Орел, Круглик, Ненасытец, Кодак; 18 — Чокурча; Волчий Грот; Кпик-Коба; Шайтан-Коба; Староселье; Аджи-Коба; Бахчисарайская; 19 — Заскальпые и Ак-Кайские стоянки, Пролом; 20 — Сары-Кая, Красная балка; 21 — Самсоново, Обрыв, Новоазовск; 22 — Антоновка I—II; Александровка, Петровка, Марьяновна; 23 — Макеевка. Белокузьминовка, Зваповка; 24 — Рожок I—II, Носово 1, Герасимовна. Левинсадовка, Бег-лпца, Боково; 25 — Бессергеповка; 26— Елпзаветовка; 27 — Матвеев Курган; 28 — Амвросиевна, Новоклиповка, Белояров-ка, Успенка; 29 — Каменск-Шахтинский; 30 — Красный Яр; 31 — Деркул; 32 — Дубовка; 33 — Калптвенка; 34 — Хрящи, Михайловское, Копстаптпповка; 35 — Большая Козлова балка, Цыганский хутор; 36 — Сузая Мечетка I—И, Пичуга; 37 — Логовское; 38 — Шакипо (устье Медведицы); 39 — Красная Глинка

Ашельская эпоха

Среди раннепалеолитических памятников Русской равнины можпо выделить материалы около 15 местонахождений, которые являются более древними, чем мустьерские. Они расположены на южпой окраине небольшими группками в Приазовье, Донбассе, па Днепре, в Приднестровье и Закарпатье и не поднимаются севернее 50 параллели с. ш.

Наиболее древние из них сопоставляются со временем тираспольского фаунистического комплекса. Изучение эолитоподобных кремней из карьеров с эоплейстоценовыми галечниками близ Матвеева Кургана, описанных В. И. Громовым (1948, с. 253), не позволяет связать их с деятельностью человека — это типичные псевдоизделия (Борисковский П. И., 1953; Замятнин С. Н., 1953; Праслов II. Д., 1962, 1968). Более достоверными являются местонахождения расщепленных и обработанных кремней у с. Лука-Вруб-левецкая на Днестре и у хут. Герасимовка па Миусском лимане в Приазовье.

Местонахождение Лука-Врублевецкая, расположенное в капьопообразной долине Днестра примерно в 20 км от г. Каменец-Подольский, открыто П. И. Бо-рисковскпм и С. II. Бибиковым в 1946 г. Оно изучалось П. И. Борисковским в течение двух сезонов (1946 и 1947 гг.) и отнесено им к шелльскому времени (Борисковский II. И., 1948, 1949, 1953). Здесь на бечевнике среди галечника выделено более 50 кремней со следами искусственной обработки. Дополнительные сборы, проведенные А. II. Черпышем (1965), увеличили коллекцию.

Ряд архаичных признаков, наблюдавшихся на всех собранных здесь изделиях, позволил П. И. Борисков-скому рассматривать эти находки как единый комплекс, сопоставимый с наиболее ранними комплексами Западной Европы, типа клектона I Брейля или ран-

пего аббсвиля. Точку зрения П. И. Борисковского поддержал II. II. Ефименко (1953). Несколько осторожнее к оценке возраста Луки-Врублевецкой подходил С. Н. Замятпин (1951), который отмечал, что собранные здесь изделия могут относиться к древнему ашелю и с меньшей вероятностью к шеллю (аббеви-лю). К позднему ашелю Луку-Врублевецкую относила М. 3. Паничкина (1950).

Изучение коллекций из Луки-Врублевецкой, хранящихся в Киеве и во Львове, позволяет сделать вывод о том, что собранные здесь изделия не составляют единого комплекса {Праслов Н. Д., 1969; Черныш А. П., 1965). Несмотря на то что все они изготовлены из одной кремнистой породы, характер их сохранности различен. Преобладает группа сильно окатанных находок. Выделяется только 14 предметов лучшей сохранности без следов окатанности. На некоторых из них сохранились следы прикипевшей извести. Края и грани довольно острые. От более древнего комплекса эти находки отличаются и некоторыми техническими признаками.

Морфологический облик каменных изделий обоих комплексов позволяет считать их домустьерскими. Верхний предел возраста по типологии определяется отсутствием типичных мустьерских форм, нижний — наличием ручного рубила раннеашельского типа и серией устойчивых форм отщепов. Второй более поздний комплекс также относится к домустьерскому времени. Он может сопоставляться с такими памятниками, как Круглик на Днепре и Михайловский хутор на Северском Донце.

Изолированность находок в Луке-Врублевецкой и отсутствие аббевильских местонахождений в этом районе и на соседних территориях заставляет более осторожно подходить к оценке возраста данного местонахождения, тем более, что условия залегания материала исключают возможность его датировки геологическим методом {Иванова И. К., 1977).

В более четких условиях собраны каменные изделия у с. Герасимовна на левом берегу Миусского лимана недалеко от г. Таганрога. Находки собраны на локализованном участке под обнажением древней террасы. Они, по-видимому, связываются с галечным горизонтом аллювия, перекрытого морскими осадками бакинско-чаудипского раннеплейстоценового бассейна. В галечнике встречены остатки слона Archidiscodon wiisti Pavl. и грызунов тираспольского фаунистического комплекса. Морские бакинско-чау-динские глины перекрыты мощной красноцветной ископаемой почвой лихвинского межледниковья и очень небольшой толщей среднечетвертичного темнобурого суглинка. В верхнечетвертичное время аккумуляции на этой террасе не происходило, наоборот, она подвергалась размыву как более высокая.

Около десятка каменных изделий представлены крупным нуклеусом, скорее напоминающим галечное орудие, тремя скреблами и отщепами {Праслов Н. Д., 1968, с. 19—20). Небольшое количество собранных здесь предметов и отсутствие типичных характерных раннепалеолитических форм затрудняет археологическую интерпретацию этого местонахождения. Вероятно, материалы из Герасимовки можно рассматривать в сопоставлении с материалами раннего комплекса Луки-Врублевецкой и венгерского местонахождения Вертешселлеш, геологический возраст которого определяется в рамках мипдельской эпохи {Kretzoi М., Vertes L., 1964, 1965; Howell F. С., 1966).

Следующий этап ашельской эпохи представлен местонахождением у хут. Хрящи в устье Северного Донца {Горецкий Г. И., 1952; Праслов Н. Д., 1968), открытым Г. И. Горецким в 1950 г. Оно расположено в 0,5 км выше хут. Хрящи в урочище Ореховая Россыпь, в излучине левого берега Северского Донца, размывающего здесь древние террасы. Большая часть палеолитических изделий собрана на бечевнике под обнажением. Но наблюдения над распределением обломочного материала позволили Г. И. Горецкому сделать вывод, что кремни происходят из галечникового горизонта аллювия только на том участке, где он обнажается весенними водами. Расчистка этого галечника, проведенная А. Д. Столяром и И. С. Каменецким, привела к обнаружению в нем еще двух предметов с бесспорными признаками искусственной обработки. Позднее Н. Д. Прасловым здесь были проведены дополнительные работы, подтвердившие вывод о связи этих находок с галечником. Кроме того, в вышележащих ископаемых почвах обнаружены следы деятельности человека домустьерского времени.

Наличие двух разновременных археологических комплексов, четкое геоморфологическое и стратиграфическое положение находок делают разрез у хут. Хрящи одним из опорных в настоящее время по изучению ашельских памятников на Русской равнине.

По своему геоморфологическому положению терраса у хут. Хрящи считается III надпойменной и относится ко второй половине среднего плейстоцена {Попов Г. И., 1970, с. 470, 473). Она прислоняется к мариинской донской террасе, сформировавшейся в лихвинскую межледниковую эпоху. Прислон III надпойменной террасы к мариинской хорошо прослеживается непосредственно в урочище Ореховая Россыпь и указывает на то, что она как бы надстраивает мариинские аллювиальные отложения. Особенно это ясно видно на строении покровной толщи, представленной суглинками и супесями с включением ископаемых почв.

Общее строение III надпойменной террасы схематично представляется следующим (рис. 3). На коренных породах каменноугольного возраста залегает базальный галечник, перекрытый аллювиальным песком. Выше лежат покровные бурые суглинки с тремя ярко выраженными горизонтами ископаемых почв, перекрытые в свою очередь серией чередующихся прослоев из суглинков и супесей. Общая мощность рыхлых отложений около 20 м. Археологические находки встречены в базальном галечнике в основании террасы и в средней ископаемой почве.

Результаты палионологических анализов хорошо согласуются с общими стратиграфическими наблюдениями и подтверждают вывод о древности археологических находок.

Данные спорово-пыльцевых анализов, выполненные Р. В. Федоровой в 1975 г., показали существенную смену растительности в течение формирования этой террасы — четкое чередование лесных и безлесных фаз (рис. 3). Эта цикличность, по-видимому, отражает климатические колебания на Русской равнине.

Большой интерес представляет выделение в нижнем слое галечника, с которым связаны находки, пыльцы и спор таких холодолюбивых форм, как карликовая березка (Betula папа) и сибирский плаунок (Selaginella sibirica). Обе эти формы являются надежными показателями экологических и климатических условий. По заключению Р. В. Федоровой, аллювий хут. Хрящи формировался в условиях сурового континентального климата приледниковья. Здесь существовали своеобразные приледниковые ландшафты, в которых сочетались черты сухих степей или полупустынь и северной тундры. Такие условия на Нижнем Дону могли возникнуть скорее всего только во время максимального распространения ледника.

Выше по разрезу данные спорово-пыльцевого анализа фиксируют потепление и развитие на уровне ископаемых почв лесной растительности своеобразного типа с преобладанием хвойных пород. В верхней части этой фазы Р. В. Федорова выделяет подфазу лесостепи с березовым лесом и периодическим появлением широколиственных пород (образцы 16—19). Затем усиливается тенденция к еще большей ариди-зации климата — вышележащие суглинки и супеси (образцы 20—24) отражают ухудшение климата и большее развитие степей. Почти в самом верху разреза в слоях 5 и 6 вновь появляются леса, в которых широкое распространение получают широколиственные породы и береза (до 40%). Здесь встречена пыльца дуба, бука, липы, вяза и граба.

Палеопедологический анализ ископаемых почв, выполненный М. А. Глазовской (1956, с. 63—64), указывает также на их своеобразие, что согласуется с палеоботанической характеристикой этих почв. По-видимому, они относятся к внутририсскому (днепровско-московскому) потеплению.

Археологическая коллекция, собранная в Хрящах, включает всего около 80 предметов и по степени сохранности и по сырью четко распадается на две группы. Одна представляет собой сильно окатанные, глубоко латинизированные изделия из серо-коричневого кремня и серого дымчатого кварцита. Вторая состоит из отщепов и нескольких орудий из темно-серого и серого камня, совершенно не окатанных, с острыми краями и гранями, иногда с прикипевшей известью, указывающей на то, что изделия сравнительно недавно вывалились из разреза и не претерпели значительных перемещений.

Некоторая разница между этими двумя группами наблюдается и в технике расщепления.

Изделия аллювиального комплекса несут на себе черты большего примитивизма, чем изделия из ископаемой почвы. На это указывает невыработанность формы отщепов (рис. 38, 1, 4—7), преимущественно случайные их очертания, массивность, сильная волнистость плоскости откалывания, почти постоянное присутствие галечной корки на спинке, отсутствие подправленных или фасетированных ударных площадок, присутствие галечных форм орудий и т. д. Эта группа находок имеет подчеркнуто архаичные морфологические черты с гладкими резко скошенными ударными площадками и ударными точками в форме полукруга, а иногда и круга (рис. 38, 5, 6), что сближает ее с памятниками так называемого клектонского облика в Западной Европе (Breuil Н., 1932).

Наиболее ранний аллювиальный комплекс Хрящей состоит из 60 предметов (26 кварцитовых и 33 кремневых) . Среди находок 7 орудий, 7 изделий со следами вторичной обработки и 4 нуклеуса. Остальное представлено нуклевидными обломками, отщепами и обломками отщепов.

Техника первичного расщепления хорошо характеризуется нуклеусами и серией отщепов. Пластин и пластинчатых отщепов нет. Все отбросы производства представлены только массивными отщепами укороченных пропорций с неправильными очертаниями (рис. 38, 4-7).

Основным сырьем для изготовления орудий в аллювиальном комплексе Хрящей служили галечниковый кремень, кварцит и черный кремнистый сланец, встречающиеся в большом количестве здесь же в галечнике. Расщепление производилось при помощи каменных отбойников, на что указывают следы трех ударов в виде концентрических трещин на ударной площадке одного из отщепов (рис. 38, 5). Точки ударов расположены вдоль внешнего края ударной площадки на одинаковом расстоянии друг от друга. Данный отщеп был сколот с нуклеуса только в результате четвертого удара.

Предварительная подготовка кусков сырья для расщепления выражалась в одном поперечном сколе, оформлявшем ровную скошенную ударную площадку, а в некоторых случаях скалывание отщепов производилось без предварительной подправки желвака. Угол скошенности ударных площадок на трех нуклеусах равняется 60—70°, что находит полное отражение в углах скошенности ударных площадок отщепов, колеблющихся в диапазоне от 120 до 130°. Элементы леваллуазской техники расщепления отсутствуют.

Собранные орудия представлены главным образом скреблами (рис. 38, 2, 3). Необходимо выделить только три изделия из кварцита, изготовленные путем двусторонней оббивки на массивных гальках. Тщательное оформление их лезвий как раз посередине сечения галек указывает, по-видимому, на то, что их использовали в качестве рубящих орудий.

Особенно выразительно одно орудие, изготовленное из асимметричной кварцитовой гальки путем подправки по тонкому краю двусторонними сколами (рис. 38, S). Вторичной обработке был подвергнут только тонкий край, благодаря чему орудие очень удобно для захвата рукой. При изготовлении этого орудия древний мастер рационально использовал случайную природную форму.

Второй более молодой комплекс находок, происходящий из средней ископаемой почвы, представлен 15 предметами. Они совершенно не окатаны, а некоторые из них покрыты известковым натеком. К орудиям относятся четыре изделия, остальные являются отщепами без вторичной обработки. Из орудий наиболее выразительны два боковых скребла. Одно обработано крутой ступенчатой ретушью, а второе более тонкой приостряющей ретушью.

Собранная в Хрящах коллекция недостаточна для надежной археологической классификации материалов и для решения вопроса об их культурной принадлежности. Однако допустимо отнесение обоих комплексов к домустьерскому, т. е. ашельскому времени. Нижний аллювиальный комплекс можно достаточно уверенно сопоставлять с такими среднеашельскими памятниками, как Ванген, Валендорф в Центральной Европе {Toepfer V1964). По мнению осматривавшего эти находки французского археолога А. де Люмлея, они могут относиться ко второй половине раннего ашеля. Этому не противоречат геологические условия залегания находок в аллювии времени максимального днепровского оледенения. На территории Русской равнины аналогий этому памятнику нет.

Второй, более молодой комплекс хут. Хрящи может быть понят только в сопоставлении с находками у хут. Михайловского в отложениях этой же террасы примерно в 5 км ниже по течению Северского Донца.

Разрез в Михайловском совершенно аналогичен разрезу в Ореховой Россыпи у хут. Хрящи (рис. 39).

В Михайловском хуторе так же, как и в Хрящах, на аллювии лежат покровные суглинки и супеси с включением трех ярко выраженных горизонтов ископаемых почв. Самый верхний, четвертый, горизонт, прослеженный в Михайловском, в хут. Хрящи выделяется плохо, но все-таки его можно установить {Праслов Н. Д., 1968).

Поскольку разрезы аналогичны, интерпретация Михайловского представляется такой же, как и в Хрящах.

Несколько кремневых отщепов, найденные in situ в нижней ископаемой почве Г. И. Горецким и Н. Д. Прасловым, указывают на местоположение археологического слоя, откуда происходят все предметы, собранные на осыпи.

Археологическая коллекция Михайловского местонахождения представлена более двумястами предметами: из них 190 изделий из кремня и около 30 из серого кварцита. Основным сырьем для расщепления служили гальки кремня и кварцита, в изобилии встречающиеся в аллювии этой террасы.

Небольшая величина галек наложила отпечаток на общий облик индустрии. В коллекции преобладают мелкие отщепы и осколки кремня и кварцита. Только единичные экземпляры достигают 7—8 см длины.

Техника расщепления здесь была более совершенной и разнообразной. Среди нуклеусов встречены дисковидные, протопризматические и даже леваллу-азский плоско-выпуклый с предварительной оббивкой краев (рис. 39, 10). Выразительную серию составляют небольшие короткие нуклеусы с резко скошенной ударной площадкой. Встречен также один нуклеус, ударная площадка которого подготовлена продольными сколами, что отражалось на форме ударных площадок на отщепах. Площадки такого типа выделены Н. Д. Прасловым в особую категорию, которую можно назвать «площадкой бессергеновского типа», поскольку эта особенность была впервые замечена на найденном В. И. Громовым отщепе близ с. Бессерге-новка.

На большинстве отщепов Михайловского местонахождения преобладают гладкие резко скошенные ударные площадки (117 экз.). Предварительная подправка отмечена только на 17 отщепах, причем у некоторых из них подправка может быть не первичной, а вторичной, в тех случаях, когда на ударных площадках оформляли лезвия скоблящих инструментов. Угол скошенности ударных площадок в среднем превышает 100°. Только у четырех отщепов он лежит в пределах 90—100°. У единичных отщепов угол скошенности ударной площадки достигает 135°. Такое разнообразие отщепов хорошо согласуется с разнообразными формами нуклеусов.

Процент изделий со вторичной обработкой по отношению к общему количеству находок довольно высок—9,6% (около 20 экз.). Среди них лучше всего представлены инструменты для скобления—11 экз. (рис. 39, 2, 3, 5, 6). Остальные орудия представлены в следующих количествах: режущие — 3, остроконечники — 3, зубчато-выемчатые — 2 и рубящее орудие — 1. Остроконечники (рис. 39, 1, 5) и скребла производят впечатление не очень совершенных, отличающихся от мустьерских большим примитивизмом в оформлении. Остроконечник, изготовленный из кремневого первичного отщепа (рис. 39,7), довольно массивный, хотя при его изготовлении первобытный человек умело преодолел неподходящую первичную форму этого отщепа путем срезания значительной площади ретушированием.

Вторичная обработка производилась каменным отбойником, на что указывает резко выраженная форма углубленных негативов фасеток ретуши. Еще один остроконечник изготовлен также из первичного отщепа. Он имеет вытянутые очертания, напоминая аналогичные формы протомустьерских остроконечников из рисских слоев грота Бом-Бонн на юге Франции {Lumley Н., Bottet В., 1960).

Как интересную и непонятную форму следует отметить кремневый трехгранник (рис. 39, 4). Эта форма в единичных экземплярах, по данным И. И. Коробкова, отмечена на Яштухском местонахождении на Черноморском побережье Кавказа.

Наибольшее сходство, доходящее до тождества в технике обработки камня у Михайловского местонахождения, прослеживается со вторым комплексом находок в Хрящах и с Бессергеновкой. Это неудивительно, если учесть, что все три памятника расположены поблизости и относятся к одному времени — внутририсскому (одинцовскому) потеплению.

За пределами Нижнего Дона близкие аналогии можно найти в материалах Круглика на Днепре, раскапывавшегося В. Н. Даниленко. Однако коллекции Круглика засорены разновременной примесью. Обычно относимые к этому кругу материалы Нена-сытца на Днепре {Ефименко П. П., 1953, с. 166—167), хотя и обладают некоторыми общими чертами, производят впечатление более поздних. Здесь уже имеются почти правильные грубопризматические нуклеусы, больший процент пластинчатых форм, зачастую с тонкофасетированными ударными площадками {Праслов Н. Д., 1968; Смирнов С. В., 1973).

По уровню обработки орудий и по условиям залегания намечается некоторое сходство материалов Михайловского хутора также с местонахождением Королево в Закарпатье.

В технике расщепления камня и в оформлении орудий таких местонахождений, как Михайловское и Королево, уже встречаются элементы, характерные для мустьерской эпохи. Все это дает основание относить их к позднему ашелю по археологической периодизации, хотя датируются они второй половиной среднего плейстоцена.

Сложнее обстоит с доказательством возраста отдельных случайных находок, которые по своей морфологии могут считаться ашельскими. К таким находкам относятся ручные рубила из Амвросиевки и Макеевки в Донбассе п несколько предметов у с. Кочуров недалеко от г. Гайсин в Винницкой обл.

Амвросиевское ручное рубило найдено В. М. Евсеевым в 1930-е годы в одном из оврагов Казенной балки на водоразделе, примерно в 2 км от р. Крынки и недалеко от известной Амвросиевской позднепалеолитической стоянки. Это рубило впервые опубликованное С. Н. Замятниным (1951), изготовлено из желвака темно-серого кремня верхнемелового возраста, хорошего качества без включений. Поверхность орудия неравномерно покрыта интенсивной голубовато-белой патиной на выпуклой стороне и менее интенсивно на уплощенной стороне. Верхняя более выпуклая сторона блестящая, заглаженная. Люстраж перекрывает патину. Нижняя сторона сохранилась лучше — грани между фасетками четкие, а в одном из негативов скола имеются остатки прикипевшей извести, указывающие на то, что это орудие находилось в суглинках и выпало из стенки оврага незадолго до его находки. Обработано оно обычными приемами изготовления ашельских бифасов {Bordes F., 1961). Размеры его: длина 10,5 см, ширина 7,3 см, толщина 3,2 см. Оно слегка асимметрично, имеет широкую пятку, оформленную тремя встречными широкими сколами с одной стороны и серией мелких сколов с другой (рис. 40, 7). Последние носили характер легкой подправки края. Лезвия орудия слегка извилистые, типичные для среднеашельских бифасов. Они оформлены попеременными сколами то с одной, то с другой стороны. Края неровные, без дополнительной вторичной подправки лезвий, что обычно характерно для поздне-ашельских и мустьерских бифасов. Ретушь широкая, ступенчатая. Фасетки перпендикулярны линиям лезвий. Все это вместе взятое, если рассматривать данный экземпляр как типичное изделие раннепалеолитических охотников, позволяет согласиться с выводом С. Н. Замятнина о его ашельском возрасте по археологической периодизации {Замятин С. Н., 1951, 1953).

Гораздо совершеннее по технике обработки и по форме ручное рубило, найденное случайно при земляных работах близ Макеевки там же в Донбассе {Цвейбель Д. С., 1979). Это орудие изготовлено на массивном кремневом отщепе (рис. 40, 2). Поверхность его покрыта глубокой до 2 мм белой патиной и вся с зеркальным блеском люстража, даже в глубине негативов ретуши. Дистальный конец отщепа сохранил на спинке участок меловой корки. Этот толстый конец превращен в пятку и оставлен практически без дополнительной обработки. Но оба лезвия, сходящиеся к острому концу, тщательно обработаны вначале широкими плоскими сколами с обеих сторон, а потом дополнительно подправлены ретушью, наносившейся с плоской стороны брюшка. Нижняя сторона его обработана серией плоских сколов только с левого края, на правом краю имеется лишь один негатив. Начальные части этих негативов срезаны вторичной обработкой лезвий. Негативы на более выпуклой верхней стороне — широкие и располагаются перпендикулярно краю, однако ближе к острому проксимальному концу начинают поворачивать к центру орудия и становятся более узкими. Рубило удобно держать в правой руке. Его основное лезвие выправлено двусторонней ретушью.

Аналогий этому орудию на территории Восточной

1 Выражаю признательность сотруднику Донецкого музея О. Я. Приваловой за оказанную помощь в изучении этого орудия.

Европы нет. Подобные формы характерны для позднего ашеля, и поэтому можно предположить его верхнеашельский возраст. Оно совершеннее амвро-сиевского рубила, и, основываясь на его типологической характеристике, нужно признать его более поздним, чем амвросиевское.

Бифасы позднеашельских типов в единичных экземплярах встречены и на других местонахождениях: в Донбассе недалеко от хут. Сазонова, в бассейне Северского Донца (рис. 41, 7), на Беглице в Приазовье (рис. 41, 4), в гроте Выхватинцы (рис. 41, 3) и в Кишлянском Яру на Днестре (рис. 41, 2). Все они, кроме бифаса из грота Выхватинцы, представлены обломками и трудно поддаются типологической характеристике. Из них наиболее интересно изделие, найденное Н. К. Анисюткиным в местонахождении Кишлянский Яр вместе с сопровождающим инвентарем, который позволяет допустить позднеашельский возраст. Судя по находке бифаса микокского типа в гроте Выхватинцы, памятники этого типа были распространены и на Русской равнине.

Несомненный интерес представляют также находки П. И. Хавлюка у с. Кочуров недалеко от г. Гайсин Винницкой обл. Здесь на левом берегу р. Киблич на высоте около 30 м над урезом, на склоне террасы собрано около десятка кремневых изделий, среди которых выделяются три бифаса. В овраге, прорезающем этот склон, хорошо видно, что на высоте около 30 м обнажаются среднечетвертичные суглинки и мощная ископаемая черноземовидная почва, скорее всего микулинского времени. Такое строение склона позволяет допустить раннепалеолитический, а точнее верхнеашельский возраст найденных здесь изделий. Особенно выразительны два бифаса. Один из них овальной формы с четкой двусторонней обработкой. Другой, сердцевидный, массивный, длина его 11,5 рм, ширина 9,3 см при толщине 3,5 см. Он симметричен, в сечении линзовидный. Лезвия его оформлены широкими сколами, идущими от краев к центру (рис. 41, 5). Одно лезвие зигзагообразное, второе более прямое, линейное. Пятка оформлена также широкими сколами без дополнительной подправки. Особенностью данного бифаса являются два параллельных широких скола, идущих вдоль длинной оси орудия с острого конца. На противоположной стороне эта часть оформлена одним широким и глубоким сколом. На конце имеются следы утилизации в виде небольших выщербинок.

Типологический анализ находок у с. Кочуров позволяет предположительно отнести их к верхнеашель-скому времени.

Помимо упомянутых местонахождений, к верхне-ашельскому времени А. П. Черныш (1965) относит находки единичных кремневых изделий в бассейне Днестра у с. Гура Каменка, Рогожане, Ченуша, Полна, Бабин и др. К сожалению, они представлены не типичными формами и не поддаются хронологической расшифровке ни в типологическом, ни в стратиграфическом плане. Находки у с. Выхватинцы на уровне галечника III надпойменной (рисской) террасы было бы заманчиво сопоставить с отложениями этой террасы {Иванова И. К., 1977). Однако все находки сделаны только на поверхности и ни одного изделия не найдено в террасовых отложениях.

В аналогичных условиях сделано несколько находок каменных изделий у с. Пролом в Крыму Ю. Г. Колосовым. Небольшое количество находок собрано у обнажения галечников III надпойменной террасы Крыма. Но их немного и среди них нет типичных, характерных ашельских форм, да и связь с галечником остается проблематичной.

Проблема перехода от ашеля к мустье на материалах Русской равнины пока не решается. Можно только говорить о том, что Русская равнина была заселена в ашельскую эпоху, а это теоретически допускает возможность автохтонного развития мустьер-ского населения. Однако на имеющихся сейчас в нашем распоряжении фактах такая связь не устанавливается. Можно поставить вопрос о генетической связи ашеля и мустье на таких памятниках, как грот Выхватинцы и Житомирское местонахождение, если удастся убедительно доказать их позднеашель-ский возраст. И в Выхватинцах и в Житомирском местонахождении выделяются группы изделий, которые сопоставляются с микокскими. Однако проблема их соотношения с остальным инвентарем остается сложной и трудноразрешимой. Возможно, что преемственность в развитии от ашеля к мустье будет обоснована на материалах многослойного местонахождения Королево в Закарпатье. Оно было открыто В. Н. Гладилиным в 1974 г. в результате планомерного и систематического поиска стратифицированных раннепалеолитических памятников в Закарпатье. Относимое к ашельской эпохе местонахождение Рокосово, открытое В. Ф. Петрунем в 1968 г., дало большую коллекцию изделий из обсидиана, андезита и реже из кварцита и кремня. Техника расщепления и орудия, собранные здесь В. Ф. Петрунем и В. Н. Гладилиным, имеют типичные раннепалеолитические черты. Однако по степени сохранности поверхности изделий и по морфологическим признакам коллекция распадается на разновременные группы — часть ее относится к верхнему ашелю, а часть — к мустьерской эпохе. Находки встречаются только на певерхности, культурных слоев не сохранилось: древние отложения разрушены делювиальными процессами. Трудность интерпретации таких материалов очевидна, что и заставило В. Н. Гладилина предпринять поиск памятников с сохранившимся слоем. Такой памятник, названный Королево, был найден напротив Рокосово, на левом берегу Тисы, в районе Хустских ворот, где Тиса прорезает вулканический Выгорлат—Хустский хребет и выходит на просторы Закарпатской низменности. Здесь действует огромный карьер по добыче строительного камня. В толще покровных суглинков, мощность которых колеблется в пределах от 1 до 10 м, по данным В. Н. Гладилина, насчитывается шесть горизонтов ископаемых почв.

Археологические материалы в Королево представлены только расщепленным и обработанным камнем. Других признаков культурных слоев нет. В ходе раскопок и расчисток стенок карьера В. Н. Гладилиным выявлено девять культурных горизонтов. Из них шесть верхних (I, II, ПА, III, IV, IVa) исследователь относит к мустьерской эпохе, три нижних (V. VI, VII) — к ашельской.

Сырьем для обработки служил преимущественно андезит, огромные глыбы которого залегают на месте в коре выветривания. Значительно реже использовались другие горные породы — кварцит, сланец, кремень.

Наиболее обширную коллекцию, насчитывающую несколько десятков тысяч предметов доставил V горизонт, залегающий в верхах третьей ископаемой почвы. Характерной чертой инвентаря являются крупные размеры изделий. Один из дисковидных нуклеусов, например, имеет диаметр около 40 см. По указанию В. Н. Гладилина, для техники первичного раскалывания характерно сочетание клектон-ских, протопризматических и леваллуазских приемов. Среди нуклеусов отмечаются дисковидные в нескольких вариантах (одно и двусторонние — округлые, овальные и веерообразные), протопризматические (одно- и двуплощадные), а также черепаховидные, разных модификаций. Орудий сравнительно немного. Имеются чопперы одно- и двусторонние, скребла, остроконечники, резчики и др. В. Н. Гладилин данный слой по технико-типологическим показателям рассматривает как переходный от ашеля к мустье.

Горизонт VI приурочен к пятой ископаемой почве. По численности находок (рис. 42) он уступает лишь горизонту V. Основная часть коллекции представлена андезитовыми изделиями. Несколько чаще, чем в горизонте V, употреблялся кварцит. Поверхность андезитовых изделий голубовато-серого цвета с частыми и крупными ячейками выщелачивания. Нуклеусы представлены дисковидными, протоприз-матическими и черепаховидными формами. В. Н. Гладилин отмечает их крупные размеры, контрастный рельеф рабочих поверхностей и считает их более архаичными, чем нуклеусы горизонта V.

Орудий в горизонте VI больше, чем в V. Они представлены чопперами, скреблами, скреблами-ножами, зубчато-выемчатыми формами и ножами и скреблами на сколах в виде «апельсинных долек» (рис. 42,7, 7—9). Ретушь преобладает чешуйчатая и ступенчатая.

Горизонт VII прослежен в низах пятой ископаемой почвы. Находки отличаются от вышележащих более частыми и глубокими ячейками выщелачивания. Собранная коллекция невелика. Орудий мало. Найдено несколько чопперов и унифасов. В. Н. Гладилин выделяет также проторубила и определяет данный горизонт как ашельский.

По технико-типологическим показателям прослеживается определенное сходство в инвентаре Королево между слоями от VII до III. В результате В. Н. Гладилин (1978) устанавливает здесь генетическую связь между ашельскими и мустьерскими комплексами. Это обстоятельство чрезвычайно важно для решения многих вопросов развития палеолита в Закарпатье.

Мустьерские горизонты IVa, IV, III, и Па имеют отчетливо выраженные леваллуазские черты. Горизонт II, по данным В. Н. Гладилина, относится к выделяемому им варианту мустье двустороннее, а I горизонт — к мустье зубчатому.

Многослойное местонахождение Королево в настоящее время находится в процессе исследования, и можно надеяться, что выяснение хронологии отдельных слоев этого памятника даст очень интересные результаты.

Мустьерская эпоха

Памятники мустьерской эпохи распространены на территории Русской равнины значительно шире. Они известны около 52° северной широты в бассейне Десны севернее г. Брянска, а на Волге — севернее г. Куйбышева. Почти во всех бассейнах рек, текущих в южном направлении, обнаружены группы мустьерских местонахождений, среди которых выделяются поселения с хорошо сохранившимися культурными слоями. К сожалению, хорошо стратифицированные памятники расположены далеко друг от друга в разных геоморфологических регионах, что сильно мешает их сопоставлению как в хронологическом плане, так и в культурно-историческом. По поводу геологического возраста различных памятников имеются серьезные расхождения, что не дает возможности выделять синхронные материалы в разных регионах и ставить вопрос об их культурной принадлежности. Не выработаны критерии установления сходства или различия одновременных и разновременных памятников.

По всем этим показателям мустьерские памятники Русской равнины значительно сложнее для понимания, чем памятники Кавказа, да и Средней Азии. Такое состояние археологических источников вызывает необходимость перед рассмотрением и интерпретацией мустьерских местонахождений Русской равнины остановиться в настоящем разделе на некоторых общих вопросах методики изучения мустьерских индустрий и критериев выделения мустьерских культур. Даваемая здесь трактовка этих проблем в некоторых отношениях дискуссионна и полемична. Но уже указывалось (Введение), что неоднозначность решения отдельных вопросов является характерным элементом современной науки о палеолите.

Вопрос о характере развития материальной культуры в мустьерскую эпоху на разных территориях является одним из сложнейших в пауке о палеолите. Попытка подойти к его решению на материалах Восточной Европы в послевоенные годы была предпринята А. А. Формозовым при изучении коллекции из раскопок навеса в Староселье (Формозов А. А., 1958). Годом позднее он опубликовал специальную работу, посвященную формированию этнокультурных областей на территории европейской части СССР в каменном веке, в которой в отличие от получившей широкое распространение концепции С. Н. Замятни-на (1951) о сравнительно позднем появлении локальных различий в палеолите, верно отметил большую разницу между мустьерскими памятниками Русской равнины и Крыма, с одной стороны, и Кавказа — с другой. По существу это была первая попытка культурного расчленения мустьерских комплексов на территории Восточной Европы. Для доказательства своих взглядов А. А. Формозов опирался главным образом на один из наиболее выразительных элементов в обработке каменных орудий — на наличие или отсутствие приема двусторонней техники оббивки (Формозов А. А., 1959, 1964). В последующие годы под влиянием типологических разработок Ф. Борда советские исследователи сосредоточили внимание на установлении различительных черт в каменном инвентаре мустьерских памятников и стали подразделять мустье на несколько вариантов: мустье типичное, мустье с ашельской традицией, мустье тарантского типа, мустье зубчатое. В зависимости от техники расщепления эти варианты дополнительно разделяются на леваллуазские и нелевал-луазские (Bordes F., 1961; Любин В. П., 1965). Эти варианты мустьерских индустрий стали рассматривать как категории выше рангом, чем археологические культуры — пути развития (по Г. П. Григорьеву— 1977) или линии развития (Любин В. 11., 1977). Теперь почти повсеместно прослеживают сходные пути или линии развития, выделяя узколокальные образования типа археологических культур (Анисют-кин Н. К., 1977; Любин В. П., 1977). При этом, однако, по нашему мнению, не обращают внимание на то, что обработка материалов по одной схеме и одинаковым критериям, предложенным Ф. Бордом, всегда приведет к результатам, которые предусмотрены этой системой. Именно поэтому, как мы полагаем, и возникают одинаковые «пути», или «линии», развития мустьерских культур на различных территориях.

В то же время уже давно замечено, что возможность использования типологических разработок Ф. Борда крайне ограничена. Они не могут применяться для изучения материалов многих памятников, расположенных в других регионах (Праслов Н. Д., 1965, 1968; Bosinski G., 1967). В более поздней своей работе Ф. Борд и сам фактически признал это, указывая на то, что в Восточной Европе существуют иные варианты мустьерских памятников, чем во Франции (Bordes F., 1968). Многие типы орудий, собранные на памятниках Северной и Восточной Европы, отличаются от тех, которые введены Ф. Бордом в его типолист, состоящий из 63 номеров. Эти орудия являются новыми типами изделий по сравнению с теми, которые перечислены в списке Ф. Борда. Одновременно отмечается отсутствие многих типов, имеющихся у Ф. Борда. Сопоставление таких памятников при помощи типо-листа Ф. Борда, следовательно, невозможно. Количество выделяемых новых типов, например, в североевропейских и восточноевропейских памятниках не ограничивается единицами, которые можно было бы ввести дополнительно в типо-лист Ф. Борда. Но для этого список не должен быть закрытым. Дополнение его новыми типами приведет к тому, что количество типов орудий, использовавшихся мустьерскими людьми, превысит сотню номеров. Это создаст превратное впечатление о богатстве инструментария мустьерского человека. На самом деле, конечно, количество типов орудий, подсчитанное для памятников определенной культуры, значительно меньше. Здесь следует отметить неприемлемость и таких типологических разработок, которые строятся на сугубо формальных признаках, для получения так называемой объективной системы классификации (Гладилин В. И., 1976). Применивший эту классификацию В. Н. Гладилин не учитывает, что количество признаков любого объекта материи практически бесконечно. Установив новые дополнительные признаки при изучении коллекции каменных орудий из мустьерских памятников Антоновка I и II, можно увеличить еще количество типов орудий по сравнению с теми 337 типами, которые выделил В. Н. Гладилин (1976). Материалы этих двух сходных соседних памятников по классификации В. Н. Гладилина не совпадают по 119 типам орудий (Гладилин В. И., 1976, с. 110).

Применение подобной системы классификации каменных орудий позволяет выделять множество вариантов памятников или культур. В числе основных признаков расчленения вариантов мустьерской культуры, принимаемых В. Н. Гладилиным, имеются, по нашему мнению, и такие, которые не обусловлены сознательной деятельностью ископаемого человека, а зависели от природного окружения. Например, размеры орудий не являются традиционной социальной чертой и не могут быть использованы в качестве критерия расчленения каменных индустрий (Прислав II. Д., 1968). Размеры каменных орудий чаще всего зависят непосредственно от величины заготовок, которые в свою очередь определяются величиной и качеством сырья. При культурно-исторической интерпретации палеолитических памятников всегда необходимо четко разграничивать, что зависело от природного окружения, а что несет черты определенных традиций.

При выделении типов каменных орудий необходимо учитывать и еще один существенный фактор. В преобладающем большинстве исследователи анализируют абсолютно весь собранный инвентарь, который состоит из орудий труда, нуклеусов и отбросов производства. В процессе изготовления каменных орудий часто получались по разным причинам дефектные экземпляры, не соответствующие задуманным. Эксперименты это хорошо подтверждают. Такие экземпляры, как правило, выбрасывались. Часто орудия приходили в негодность в процессе употребления. И, наконец, для некоторых операций типа скобления и резания использовались случайные обломки и куски породы или отщепы без дополнительной обработки. На них возникали следы утилизации в виде ретуши. Все эти перечисленные элементы носят случайный характер и не могут характеризовать традиционные черты в технике изготовления орудий. Следовательно, подобные изделия, составляющие иногда значительный процент в коллекции, не являются осознанными типами орудий, хотя могут иметь определенное сочетание признаков, особенно в больших собраниях. При использовании классификационной системы В. Н. Гладилина все они попадают в категорию орудий. И поэтому не случайно большинство «типов орудий» из 337 в Антоновке представлены единичными, а следовательно, случайными экземплярами.

При анализе археологических памятников и их сопоставлении на предмет сходства или различия нельзя забывать также о том, что они представлены совершенно разными категориями. Сейчас уже убедительно доказано, что в мустьерскую эпоху существовали не только поселения (стоянки), но и мастерские по первичной обработке камня, временные охотничьи лагеря и т. д. (Любин В. П., 1970, 1977). Набор каменных изделий в них всегда различен. На мастерских преобладают предметы первичного рас-щепленпя — нуклеусы, отщепы и осколки, сколы оживления ударных площадок, так называемые первичные сколы и др. Процент орудий в них, как правило, очень низок — никогда не достигает 3%. Существовали и стоянки-мастерские, когда люди поселялись непосредственно у выходов сырья на какое-то время. Процентное соотношение каменных изделий здесь будет иное, чем на поселениях и «чистых» мастерских. На местах охотничьих лагерей преобладают остатки законченных форм орудий охотничьего назначения (Любин В. П., 1977, с. 192). Все перечисленные категории памятников могут быть оставлены одним первобытным коллективом. Широко практикуемое сопоставление памятников по процентному соотношению типов изделий в применении к памятникам разной категории показывает их большую разницу, но в нее нельзя вкладывать культуро-раз-деляющего смысла.

При разработке критериев сходства или различия мустьерских памятников следует обращать также внимание на условия захоронения культурных остатков. На памятниках, культурный слой которых был захоронен очень быстро и залегает в суглинках или в ископаемых почвах, каменные изделия не подвергались дополнительным естественным повреждениям. Материалы, собранные на поверхности, как правило, имеют сильные повреждения в виде окатанности, многочисленных выщербинок, зубчатых выемок, создающих иногда впечатление сознательной обработки краев орудий. Но ретушь в большинстве случаев является нерегулярной, преимущественно крутой и чередующейся, не создающей лезвия. В таких местонахождениях преобладают зубчато-выемчатые формы. Здесь налицо особый тип памятников по условиям захоронения, которые нельзя прямо сопоставлять с поселениями с хорошо сохранившимся культурным слоем, вернее, сопоставлять нужно, но обязательно учитывать их принадлежность к разным типам памятников. Надежные выводы по типологии и культурной атрибуции, безусловно, могут базироваться только на материалах хорошо сохранившихся поселений.

Проиллюстрируем это на примере зубчатого мустье на территории Русской равнины. После выделения данного типа индустрии Ф. Бордом по материалам Западной Европы (Bordes F., 1962—1963) аналогичные памятники стали описывать и на других территориях (Анисюткин Н. К., 1971; Любин В. П., 1974). Ф. Борд описал это явление как тип индустрии, не вкладывая в него историко-культурного смысла. На территории Русской равнины памятники с обилием зубчато-выемчатых форм выделили в культурное явление (Анисюткин Н. К., 1971). В. Н. Гладилин подразделил памятники с зубчато-выемчатыми формами даже на несколько вариантов (Гладилин В. Н., 1976, с. 102, 105), причем вариант соответствует археологической культуре. Он отказался от употребления термина тейяк в применении к аналогичным индустриям и рассматривает их теперь в рамках зубчатого мустье. В основу выделения «варианта мустье зубчатого» В. Н. Гладилин положил материалы раскопанного Д. С. Цвейбель (1970) в Донбассе памятника близ с. Белокузьминовка. Он пишет, что «принадлежность находок к варианту мустье зубчатое не вызывает сомнений» (Гладилин В. Н., 1976, с. 102). Однако изучение этой коллекции и ознакомление с условиями залегания материалов не позволяет согласиться с выводами Д. С. Цвейбель и В. Н. Гладилина. Обращает на себя внимание то, что абсолютное большинство изделий, а их около 9 тысяч предметов, имеет зубчато-выемчатую ретушь. Такой ретушью обработано более 98% всей коллекции. Ни в одном палеолитическом памятнике мира процент орудий не достигает такой величины. При изучении условий залеганий материалов становится ясным, почему здесь отмечен такой огромный процент «ретушированных» изделий. Материалы залегают в суглинке, слагающем конус выноса огромной балки поблизости ют коренного склона с выходом на поверхность меловых отложений, содержащих конкреции кремня. На склоне имеются остатки мастерских по первичному расщеплению кремня, причем разновременные — от мустьерской эпохи до неолита включительно. Интенсивный снос суглинков вместе с отбросами кремневого расщепления происходил в послемикулинское время. Суглинки ложатся на размытую ископаемую почву, в которой найден великолепный мустьерский остроконечник, типологически аналогичный остроконечнику из карангатских отложений в бухте Новый Свет в Крыму. В коллекции, собранной в суглинках, нет типичных законченных мустьерских форм орудий, но имеется несколько изделий с резцовыми сколами позднепалеолитического типа. Все это дает основание считать, что в данном случае налицо переотложенный памятник с разновременными материалами, а значительная часть зубчато-выемчатых форм является результатом естественных повреждений. Это местонахождение нужно рассматривать как особый тип археологического памятника, не вкладывая в него историко-культурного содержания.

Не подтвердилась при изучении коллекций в Одесском музее и принадлежность к зубчатому мустье местонахождения Зеленый Хутор, открытого В. Н. Станко. В нем преобладают поэднепалеолитические материалы, и оно относится к позднему палеолиту.

Памятники зубчатого мустье в Приднестровье, описанные Н. К. Анисюткиным, также в большинстве случаев представлены сборами на поверхности. Исключение составляют Стинка I и грот Буздужаны. В Стинке I культурные слои переотложены. Но переотложение не было значительным. Поэтому налицо не столь высокий процент «зубчато-выемчатых орудий», как в Белокузьминовке. К тому же здесь сравнительно хорошо представлены обычные палеолитические формы орудий, такие как листовидные двусто-роннеобработанные наконечники (Анисюткин Н. К., 1972). Стинковские памятники на Днестре, как и ряд других молдавских местонахождений, в своих коллекциях содержат законченные формы орудий, которые позволяют сравнивать их с другими памятниками. Необходимо искать объяснение повышенному проценту зубчато-выемчатых форм.

Зубчато-выемчатые орудия в палеолите были необходимы. Как показывают эксперименты, они употреблялись для обработки дерева. Для этого часто использовались отщепы и куски кремня без дополнительной вторичной обработки. Ретушь на них возникала в процессе работы. Но процент орудий, необходимых для обработки дерева, не превышал процента остальных орудий, необходимых в охоте и домашнем производстве.

Сейчас пока не совсем ясны причины существования большого количества зубчато-выемчатых форм в ряде пещерных памятников, таких как нижний слой Киик-Кобы в Крыму, гроты Буздужаны и Старые Дуруиторы в Молдавии и в некоторых пещерах Кавказа. Следует только отметить, что еще М. Бургон и Ф. Борд обращали внимание на это явление и пришли к выводу о естественных повреждениях на краях отщепов и пластин (Bordes F., Bourgon М., 1951). Эксперименты, проведенные В. Е. Щелинским в Крыму, подтверждают вывод Ф. Борда и М. Бургона о том, что хождение по кремням приводит к их повреждению, а на краях возникает зубчатая «ретушь».

Вот почему следует очень осторожно подходить к выделению локальных вариантов или археологических культур на неполноценных материалах. Многие причины, в том числе и естественного характера, осложняют понимание мустьерских памятников, и, прежде чем сделать вывод о характере культуры любого памятника, необходимо найти объяснение многим факторам, которые влияют на облик дошедшего до нас каменного инвентаря. В зубчато-выемчатых комплексах, по нашему мнению, нельзя видеть ни линий развития, ни путей развития. Полагаем, что не было таких культурных общностей, для которых зубчато-выемчатые орудия составляли традиционную черту. Памятники с зубчато-выемчатыми формами — это памятники особого типа сохранности, но не памятники особой исторической категории. Они могут быть однотипны и встречены на определенной территории, но торопиться с выделением их в самостоятельную археологическую культуру нельзя. Как правило, они все же не являются локальными вариантами и встречаются на разных территориях. Разумеется, мы исходим из того, что археологическую культуру следует рассматривать как объективную историческую реальность, а не как сумму формальных признаков, различающих памятники друг от друга. По нашему мнению, археологическую культуру можно выделять только тогда, когда прослеживается четкое сходство каменного инвентаря в группе памятников, занимающих определенную территорию и резко отличающихся от других групп синхронных памятников. Территории у разных культур могут быть различными — это динамичная категория, зависящая от «расцвета» или «угнетенности» той или иной культурной общности.

Возвращаясь к классификации материалов, на которых строятся выводы о существовании культур, следует отметить, что наибольшую роль будет играть такая классификация, которая выразит определенные количественные и качественные взаимосвязи изучаемого объекта. Она должна быть разработана на конкретных материалах и не быть абстрактной, т. е. практически для каждого памятника или группы сходных памятников должны разрабатываться собственные типологические списки, не отрицающие ранее разработанные, а дополняющие их. И здесь огромную роль будут играть специфические типы орудий, которые несут в себе большую информацию этнографического характера.

Рассмотрим теперь наиболее важные мустьерские памятники Русской равнины и Крыма, делая упор главным образом на те из них, которые доставили большие коллекции каменных изделий или имеют, пусть небогатый, но хорошо сохранившийся культурный слой.

Особенно выразительную группу мустьерские памятники образуют на территории Крыма. Детально исследованные в свое время Г. А. Бонч-Осмоловским,

А. А. Формозовым и другими учеными, недавно они пополнились замечательным открытием серии новых местонахождений Ю. Г. Колосовым в районе г. Белогорска. Последние, как нам кажется, позволяют по-новому понять и ранее изученные памятники.

Новая серия мустьерских памятников расположена у скалы Ак-Кая (Белая Скала) примерно в 5 км от г. Белогорска (Колосов Ю. Г. 1970; 1978; 1979). Здесь вдоль бортов Красной балки под навесами и гротами установлено десять поселений, еще пять располагаются за поворотом коренного склона, обширное поселение открыто в самой балке, близ ее конуса выноса. Примерно в 3—4 км в урочище Сары-Кая выявлено еще несколько местонахождений. Прекрасный каменный инвентарь собран при раскопках грота Пролом недалеко от заскальненских поселений.

Планомерные раскопки производятся только на Заскальной V, Заскальной VI, в Красной балке и гроте Пролом.

Особенно интересные результаты доставили раскопки в Заскальной V и VI. Обе стоянки многослойные, и мощные культурные слои залегают в аналогичных стратиграфических условиях (рис. 43, А, Б). Под современной почвой в обеих стоянках (слой 1) залегает песчанисто-суглинистый слой 2 с плоскими) и угловатыми обломками известняка. Ниже лежит светло-бурый суглинок с желтоватым оттенком, насыщенный детритом (слой 3 в Заскальной V). Он отчетливо выделяется в разрезе как по литологии, так и по цвету. Нижний контакт у него четкий. Затем следует супесь светлая с обломками известняка (слой 4). В верхней его части зафиксированы культурные остатки I горизонта. Этот слой Заскальной V аналогичен слою 3 в Заскальной VI. В основании его лежат культурные слои II—IV, насыщенные кремнем, костями животных, костным углем и выделяющиеся яркими темными лентами на фоне светлого в целом разреза. Культурные слои разделены стерильными прослойками детритовой супеси, которые, впрочем, не прослеживаются повсеместно (слои 5—8). Лучше всего выделяется IV культурный слой, который приурочен к гумусированной супеси, т. е. к ископаемой почве (слой 9). Он наиболее богат археологическими находками. В Заскальной VI ему соответствует слой 8. Подстилаются они серовато-зеленоватым детритовым песком, сформировавшимся в результате химического выветривания нуммулитовых известняков.

На небольшой вскрытой площади на обеих стоянках собрана богатейшая многотысячная коллекция каменных изделий, в том числе орудий. Во всех слоях снизу вверх выделяются одинаковые типы специфических форм орудий двусторонней обработки. Особенно много различных типов ножей с асимметрично расположенным лезвием: ножи типа бокштайн, ножи аккайского типа с площадкой для упора пальцев (рис. 43, 7), ножи прондницкого типа или его разновидности. Двустороннеобработанные орудия насчитывают от 20 до 40%. Одинаковые типы орудий встречены во всех горизонтах, что несомненно говорит об их генетическом родстве. Во всех горизонтах встречены и небольшие треугольные орудия с двусторонней или частично двусторонней обработкой типа чокурчинских треугольников. Много крупных листовидных форм. Отмечается умелое использование тонких плоских плиточек, которые путем обработки одного из краев превращались в различные орудия. На большинстве из них сохраняются участки с желвачной коркой.

Поскольку для изготовления орудий использовались плиточки кремня, не было необходимости в получении заготовок типа отщепов и пластин. Поэтому в коллекции очень мало нуклеусов. Здесь огромную роль сыграло наличие поблизости высококачественного плитчатого кремня. В других памятниках, где не было поблизости такого тонкого плитчатого сырья, мы не найдем аналогичных форм орудий.

Близкий каменный инвентарь по набору орудий собран Ю. Г. Колосовым в гроте Пролом. Там встречены те же формы изделий, что и в Заскальных, но отмечается больший процент остроконечников (Колосов Ю. Г., 1979).

При сопоставлении Заскальненских стоянок с другими крымскими мустьерскими памятниками обращает внимание большое сходство их по набору каменных орудий с материалами грота Чокурча (Эрнст Н. Л., 1934), расположенного в долине Малого Салгира на окраине г. Симферополя. Он открыт в 1927 г. С. И. Забниным и изучался Н. Л. Эрнстом в 1928—1931 гг. В процессе раскопок была вскрыта почти вся полость грота и привходная площадка, а также проложена траншея от площадки вниз к долине и установлена следущая стратиграфия памятника (рис. 44). В самом верху залегал современный слой, окрашенный гумусом и остатками кострищ, мощностью от 0,35 до 1,5 м на площадке и склоне. В нем содержались предметы I тысячелетия н. э. и в самом низу остатки кизил-кобинской культуры. Под ним лежат плейстоценовые суглинки мощностью внутри пещеры от 0,1 до 1.0 м и вне пещеры —от 1 до 4 м. Они представлены светло-желтым суглинком с включением щебня. Внутри суглинка были выявлены две тонкие кальцитовые корочки, которые позволили расчленить толщу на несколько горизонтов.

По указанию Н. Л. Эрнста (1934, с. 189), эти выделенные три плейстоценовых прослоя (II—IV) по составу почти не отличались друг от друга. Но третий имел более темную окраску по сравнению со вторым, а четвертый был еще темнее, чем третий. На такой окраске сказывалась примесь угля от костров первобытного человека. На склоне картина была сложной, так как упавшие крупные камни маскировали разницу между слоями и отчетливо выделялся только четвертый горизонт.

Стратиграфическая картина, описанная Н. Л. Эрнстом, очень напоминает стратиграфию Заскальненских стоянок, в которых интенсивность черной окраски также возрастает сверху вниз.

Каменных орудий в Чокурче собрано более тысячи. Об их облике и технике изготовления можно судить по описанию Н. Л. Эрнста, который очень внимательно фиксировал свои наблюдения, а также по сохранившейся после войны части коллекции в музеях Киева, Одессы и Симферополя. Особенно выразительна коллекция в Одессе, в которой имеются многие из опубликованных Н. Л. Эрнстом предметы.

Н. Л. Эрнст отмечает, что процент орудий по отношению к общей массе отбросов очень велик, так как во II и III слоях «встречались почти исключительно готовые изделия» (Эрнст Н. Л., 1934, с. 196), Они изготавливались из кремня хорошего качества черного и темно-серого цветов. Но встречаются изделия из желтого и коричневого кремня.

Среди орудий 24% имеют двустороннюю обработку. Остальные изготовлены на отщепах путем ретуширования краев. Размеры орудий сильно варьируют от 3—5 см до 15 см (Векилова Е. А., 1971). Для изготовления односторонних орудий чаще всего использовались короткие широкие отщепы. Пластин в коллекции почти нет. Выделяются разнообразные одно- и двустороннеобработанные скребла, разнотипные остроконечники, преимущественно двустороннеобработанные, а также многочисленные ножи. Некоторые асимметричные двусторонние формы напоминают ножи аккайского типа. Но особенно выразительны небольшие треугольные орудия одно- и двустороннеобработанные. Они имеют четкую форму равнобедренного или равностороннего треугольника с обработкой по всем трем краям. В тех случаях, когда они изготовлены на плоских отщепах, нижняя сторона дополнительно не обрабатывалась (рис. 44,5, 7, 8), в остальных случаях нижняя сторона обрабатывалась плоскими сколами или по всей поверхности или частично. Лезвия их иногда слегка выпуклые, но преимущественно прямые. Длина сторон 3— 4 см и редко 5 см. По подсчетам Н. Л. Эрнста, число таких орудий достигает 5% от их общего количества. В связи с яркой выразительностью этих форм и их большим количеством данное орудие можно выделить в самостоятельный тип как «чокурчинский треугольник».

Характерную черту каменному инвентарю Чокур-чи придают также «клювовидные орудия», которых, по данным Н. Л. Эрнста, в коллекции около 7—8%. Для них характерно сочетание прямого или вогнутого удлиненного края с выпукло обработанным поперечным краем (рис. 44, 3). Ввиду широкого распространения данной формы ее также необходимо выделить в самостоятельный тип. Помимо каменных, в Чокурче найдены довольно выразительные костяные орудия.

Большинство описанных в Чокурче типов орудий находят полные аналогии в материалах Заскальнен-j ских памятников. Следовательно, их необходимо отнести к одной археологической культуре.

К этому же типу памятников принадлежит и Волчий грот, расположенный в долине р. Бештерек между Чокурчой и Заскальненскими поселениями. Его коллекция содержит многие типичные для Чокурчи формы.

Наиболее близкие аналогии Чокурче Н. Л. Эрнст видел в материалах верхнего слоя грота Киик-Коба, расположенного примерно в 25 км к востоку в той же горной гряде (Эрнст Н. Л., 1934). И с этим трудно не согласиться.

Грот Киик-Коба, открытый Г. А. Бонч-Осмолов-ским в 1924 г. и раскопанный в 1924—1926 гг., представляет собой небольшую нишу в высоком скалистом массиве с крутым обрывом в долину р. Зуи, Он небольшой по площади (рис. 45) и раскопан почти полностью, за исключением небольшого контрольного участка. В нем установлена следующая стратиграфия (Бонч-Осмоловский Г. А., 1940). В самом верху лежал тонкий прослой кизяка, золы и гумуса с редкими обломками керамики. Под ним прослеживался тонкий прослой плотно слежавшейся бурой известковистой глины, подстилаемой желтым щебнистым суглинком с отдельными находками каменных орудий. Ниже отчетливо выделялся темно-бурый щебенчатый суглинок, насыщенный большим количеством культурных остатков — верхний культурный слой. Нижний культурный слой залегал в темном щебнистом суглинке на скальном дне и отделялся от верхнего слоя тонкой стерильной прослойкой желтого щебнистого суглинка. Общая мощность всех отложений колеблется от 20—30 см у стен грота до 1,5 м у склона.

Большая коллекция каменных изделий, собранных в Киик-Кобе, прекрасно описана Г. А. Бопч-Осмолоб-ским, впервые применившим методику статистической обработки инвентаря. Поэтому нет необходимости приводить детальные характеристики находок. Можно отметить, только, что кремневые изделия нижнего слоя, выделенные в амфорный комплекс, до сих пор остаются во многом загадочными. Здесь плохо прослеживается техника расщепления и вторичной обработки. Многие предметы не имеют признаков искусственной обработки — они естественного происхождения. Так называемая ретушь на многих образовалась в результате естественных повреждений. Для того чтобы понять причины этого явления, необходимо было бы произвести дополнительные исследования по характеру образования нижнего слоя. Вместе с тем выделяется некоторое количество изделий со вторичной обработкой такого же типа, как и в верхнем слое (ср.: рис. 45, 8, 10 и рис. 46, 32, 33). В верхнем же слое собрана прекрасная коллекция хорошо выраженных орудий. На такой резкой разнице в инвентаре, несомненно, сказался характер первичного сырья. На это обращал внимание еще Г. А. Бонч-Осмоловский. Вначале обитатели грота не были знакомы с месторождениями хорошего кремня, и поэтому они, возможно, приносили в пещеру естественные обломки кремня. Позднее онп где-то поблизости нашли выходы на поверхность хорошего желвачного кремня. Однако сейчас такие месторождения не установлены.

Кремень верхнего слоя резко отличается по качеству от кремня нижнего слоя. Плитчатые заготовки позволяли изготавливать прекрасные двустороннеобработанные формы орудий без первичного расщепления точно так же. как в Чокурче и Заскальненских местонахождениях. Поэтому не случайно отмечается очень малое количество нуклеусов — всего 6 экз. Двустороннеобработанные орудия имеют большой удельный вес в составе инвентаря. По данным Г. А. Бонч-Осмоловского, они составляют 14%. Но, если добавить сюда орудия с частично двусторонней обработкой, этот процент значительно возрастет.

Среди орудий сравнительно мало типичных мустьерских остроконечников так же, как и во всех крымских памятниках, где встречаются двустороннеобработанные листовидные формы. Г. А. Бонч-Осмоловский указывает большое количество остроконечников. Однако в их число он включает большинство двустороннеобработанных форм и даже асимметричные ножи.

Оценивая в целом инвентарь верхнего слоя Киик-Кобы можно увидеть почти все типы орудий, которые встречены в Чокурче и Заскальненских носеле-

ниях. Здесь есть ножи типа бокштайн, угловатые скребла, чокурчинские треугольники и чокурчинские клювовидные орудия. Все это позволяет присоединиться к мнению Г. А. Бонч-Осмоловского и Н. Л. Эрнста и считать Киик-Кобу и Чокурчу однокультурными памятниками. Сюда же входят и Заскальненские местонахождения.                                 i

Определенная связь по технике обработки и по формам каменных орудий с Киик-Кобой прослежи-, вается в материалах навеса Староселье, раскопанного А. А. Формозовым в 1952—1956 гг. (Формозов А. А., 1958). Сырьем для изготовления орудий здесь служил несколько иной кремень, чем в Киик-Кобе. Большая часть орудий (рис. 47) изготовлена пз черного непрозрачного кремня, который в изобилии имеется в балке Канлы-дере, да и в самой пещере. Гораздо реже встречается серо-голубоватый кремень, известный, по данным А. А. Формозова, в естественных россыпях, примерно в 7 км от Старо-селья. В небольшом количестве отмечается кремень светло-желтых и табачных тонов.

Толща рыхлых отложений, в которых залегали культурные остатки, в Староселье выдержана по простиранию неравномерно, наибольшая мощность достигает 4 м. А. А. Формозов разделил эту толщу на два горизонта. Однако анализ материалов привел его к выводу об однородности как рыхлых отложений, так и культурных остатков.

Среди орудий из общего числа 734 экз. выделяется 87 двустороннеобработанных. Последние составляют 12%. Здесь встречены все типы орудий, которые известны в других крымских мустьерских памятниках. С верхним слоем Киик-Кобы и с Чокурчой Староселье сопоставляется по ножам прондницкого типа, по угловатым скреблам и асимметричным формам одностороннеобработанных форм. Вместе с тем прослеживаются и определенные различия. В Староселье индустрия более пластинчатая, листовидные наконечники имеют более правильную форму, встречаются своеобразные округлые скребла на отщепах («грошаки»), очень близкие позднепалеолитическим скребкам (рис. 48, 75). Леваллуазская техника расщепления здесь, так же как и в остальных крымских мустьерских памятниках, отсутствует, но намечается переход к призматической. На этом основании А. А. Формозов полагает, что Староселье является более поздним памятником в рамках мустьерской эпохи. С этим выводом, по-видимому, нужно согласиться. И тогда легче объяснить причину сходства и различия этого памятника с другими крымскими пещерами.

Обычно выделяемые в особый тип индустрии материалы Шайтан-Кобы (Бонч-Осмоловский Г. А., 1930; Формозов А. А., 1958, 1959; Колосов Ю. Г., 1972; Гладилин В. Н., 1976) не составляют исключения среди крымских мустьерских памятников. Здесь также имеются двустороннеобработанные орудия, в том числе и ножи, близкие заскальненским типам. Правда, последних немного, но надо учитывать характер близко расположенного кремневого сырья. Здесь нет тонких плиток, как в Заскальном. Поэтому возникла необходимость расщепления желваков для получения заготовок. Полученные пластины и отщепы, имеющие режущие края, не нуждались в двусторонней обработке.

К этому же кругу крымских памятников по типам орудий относятся Кабаэи и Холодная Балка.

Таким образом, на территории Крыма нет мустьерских памятников, резко выделяющихся по технике обработки и по формам каменных орудий на фоне других. Следовательно, нет оснований, по нашему мнению, говорить о разных культурных традициях. Прослеживаемое сходство по отдельным типам орудий указывает на генетическое родство памятников, а та разница в наборе орудий, которая имеет место между разными памятниками, объясняется в некоторых случаях характером использованного сырья (например, Чокурча и Заскальные), а в некоторых случаях хронологическим разрывом (Киик-Коба — Староселье, Шайтан-Коба). По нашему мнению, все мустьерские крымские памятники объединяются в одну археологическую культуру, развивающуюся во времени и пространстве. Наиболее ранние памятники типа нижних слоев Заскальной V и VI относятся к концу микулинского (рисс-вюрмского) времени, наиболее поздние типа Староселья и Шайтан-Кобы — к первой половине валдайского (вюрмского) оледенения. Эту культуру можно назвать белогорской по имени г. Белогорска, в окрестностях которого сейчас исследуются богатейшие памятники, доставившие не только остатки материальной культуры, но и палеоантропологические остатки самих творцов этой культуры.

Белогорская мустьерская культура Крыма не являлась замкнутой, изолированной по отношению к соседним южнорусским районам. Во многих памятниках на Русской равнине удается выявить черты сходства с крымскими и в технике изготовления и в формах специфических каменных орудий. Такое сходство прослеживается, например, в материалах местонахождения у Скалы Орел на Днепре (Смирнов С. В., 1973). Коллекция у Скалы Орел, хотя и невелика по объему — всего 353 экземпляра, содержит выразительные листовидные формы наконечников, многочисленные асимметричные ножи и острия типа заскальненских и даже чокурчинские треугольники и клювовидные орудия.

Значительное сходство крымские мустьерские памятники обнаруживают и с материалами антоновских местонахождений в Донбассе, детально изученных В. Н. Гладилиным (1976). В антоновских местонахождениях, помимо двустороннеобработанных листовидных наконечников (рис. 49, 5), отмечены находки чокурчинских треугольников (рис. 49, 8), ножи прондницкого типа и разнообразные угловатые формы ножей и скребел, характерные для крымских памятников. В. Н. Гладилин справедливо указывает и на большую разницу. Но это вполне объяснимо. Памятники расположены далеко друг от друга, в них использовалось разнокачественное сырье, да, может быть, они еще отличаются и по типу. В Антоновке очень высок процент изделий, связанных с первичным расщеплением, и очень высок процент «бракованных» орудий, т. е. неудавшихся или незаконченных обработкой, что позволяет рассматривать эти два соседних местонахождения не как поселения, а как стоянки-мастерские у выходов сырья. Естественно, что процентное соотношение типов изделий здесь будет иным, чем на поселениях.

К описанному кругу памятников может быть отнесена и стоянка Сухая Мечетка (Сталинградская). Открытая М. Н. Грищенко в 1951 г., она на большой площади изучена С. Н. Замятниным в 1952 и 1954 гг. (Замятнин С. Н., 1961).

Эта стоянка расположена на правом борту долины Волги на окраине г. Волгограда. Высокую плейстоценовую террасу, к которой приурочена стоянка, разрезает современная балка Сухая Мечетка. В ее правом берегу и был выявлен культурный слой.

Стоянка здесь залегает в четких стратиграфических условиях. Ее культурный слой приурочен к хорошо выраженной ископаемой почве, подстилаемой хазарским аллювием и перекрытой толщей ашельских бурых суглинков и раннехвалынскими морскими осадками (рис. 50, 4). Такое стратиграфическое положение культурного слоя позволяет датировать его временем микулинского (рисс-вюрм-ского) межледниковья.

В процессе раскопок было исследовано около 650 кв. м. Судя по характеру распределения культурных остатков, С. Н. Замятнин полагал, что общая площадь поселения была не менее 1000—1200 кв. м. Из них около 100 кв. м. разрушены современным оврагом (Замятнин С. Н., 1961, с. 12).

Насыщенность культурного слоя находками не равномерна по количеству и не однородна по характеру как в плане, так и по вертикали. Общая мощность слоя с находками — около 40 см, но преимущественно они сосредоточены в средней части ископаемой почвы. Кроме каменных изделий и костных остатков животных, были встречены мелкие кусочки угля и зольные пятна, а также несколько мелких кусочков красной охры. Особенно интенсивные скопления золы прослежены в западной части раскопа, где они образовывали четыре крупных и около десятка мелких пятен. К остаткам костров приурочена основная масса находок расщепленного и обработанного кремня и обломков костей животных, среди которых преобладали остатки первобытного зубра, лошади, сайги и мамонта.

Неравномерность распределения культурных остатков, несомненно сохранившихся в своем первоначальном положении, т. е. так, как они были брошены первобытным человеком, указывает на различное использование отдельных участков поселения (Замятнин С. Н., 1961, с. 13). Например, вокруг двух кострищ на западном участке раскопа почти не было отбросов производства, в то время как у третьего и четвертого они были многочисленны. Скопление находок законченных орудий отмечено между кострищами. Одно такое скопление орудий, доставившее 16 предметов, встречено в восточной части раскопа вдали от кострищ.

Коллекция каменных изделий насчитывает около 8000 экземпляров. Из них орудий только 365 экз., т. е. около 4,6%. Такой процент орудий характерен для поселений открытого тппа. Все орудия изготовлены в основном из кремня или кварцита и сливного песчаника. При расщеплении кремень и кварцит использовались почти одинаково, однако при изготовлении орудий предпочтение отдавалось кремню.

Первичное сырье было легко доступно обитателям стоянки. Кремневые желваки и обломки кварцита в большом количестве встречаются в неогеновых песках и в палеогеновых породах по соседству.

Среди орудий наиболее отчетливо выделяется группа полностью двустороннеобработанных изделий — около 10%. Эта группа подразделяется на рубила различной формы, листовидные наконечники и различные ножи (рис. 51). По своей морфологии эти формы находят прямые аналогии в крымских мустьерских памятниках так же, как и многие односторон-пеобработанные орудия. Типичные мустьерские остроконечники не характерны для Сухой Мечетки. Некоторые изделия очень небольших размеров и лишь условно могут быть отнесены к остроконечникам. Так же как в мустьерской стоянке Рожок I, в Приазовье они выполняли скорее всего функции проколок. В коллекции отмечена серия угловатых скребел, имеются треугольные скребла (рис. 50, 14), но они отличаются от чокурчинских треугольников тем, что края их обработаны крутой ретушью только с одной стороны. Имеется также серия клювовидных орудий, аналогичных таковым в крымских памятниках.

Детальное сопоставление инвентаря Сухой Мечетки с другими мустьерскими памятниками Русской равнины и Крыма обнаруживает как различие, так и сходство. Это не позволяет выделять данный памятник в особую культуру, поскольку он не противопоставляется остальным памятникам. Его нельзя присоединить и к Белогорской культуре — между ними слишком велико расстояние, да и разница в наборе орудий все-таки есть. Очевидно, здесь можно говорить о культурной общности более высокого порядка, чем археологическая культура.

Не противопоставляются описанным выше памятникам мустьерские поселения и в Приазовье. Рожок I—II, Носово, Герасимовна, хотя и различаются между собой, но это различие такого же уровня, как и их отличие от других мустьерских памятников Русской равнины и Крыма (Праслов Н. Д., 1968, 1972). В их инвентаре встречаются двустороннеобработанные формы — ручные рубильца, листовидные наконечники и ножи.

Одним из наиболее варазительных и интересных мустьерских памятников здесь является многослойное поселение Рожок I, исследовавшееся в 1961 — 1962 гг. (Праслов И. Д., 1968). Оно расположено примерно в 45 км к западу от г. Таганрога на берегу Азовского моря. Значительная часть этого поселения разрушена морем. В процессе раскопок здесь выявлено шесть культурных слоев, залегавших друг над другом и разделенных тонкими стерильными прослойками. Культурные остатки в этих слоях имели четкие контуры, не совпадающие в плане. Наиболее насыщенными являются II, IV, V и VI культурные слои.

Среди находок во всех слоях преобладают костные остатки животных: длиннорогого бизона, лошади, осла, гигантского оленя и др. Во всех слоях прослежены четкие зольные пятна на местах костров.

По типам орудий Рожок 1 весьма своеобразен. Это заключается в присутствии наряду с типичными мустьерскими остроконечниками и скреблами более совершенных изделий позднепалеолитического облика — концевых скребков и проколок с оформленным жальцем. Проколки такого типа (рис. 52, 19) в мустьерских памятниках встречены впервые. Следует заметить, что одинаковые скребки и проколки встречены во всех шести культурных слоях, что позволяет говорить об однородности каменного инвентаря всего памятника в целом.

На многих орудиях сохранились следы изношенности в процессе работы. Изучение их под микроскопом позволило С. А. Семенову установить, что некоторые из этих орудий использовались для скобления по мягкому материалу, скорее всего для обработки шкур, а проколки употреблялись для шитья одежды.

В IV культурном слое найден второй верхний левый моляр человека в возрасте около 25 лет. По определению А. А. Зубова, до морфологии этот зуб принадлежал человеку современного типа Homo sapiens.

На облик инвентаря Рожка I в целом большой отпечаток наложило качество первичного сырья. Обитатели его использовали мелкие кремневые гальки из аллювия древних террас. Но эта черта не является традиционной и не может рассматриваться в качестве критерия выделения данной индустрии в особую культуру.

Богатейшие мустьерские памятники известны в центре Русской равнины и в Полесье. Одним из наиболее интересных в данном районе является Хотылев-ское местонахождение, открытое и исследуемое Ф. М. Заверняевым (Заверняев Ф. М., 1978).

Типичного, хорошо сохранившегося культурного слоя в Хотылево не выявлено. Каменные изделия и редкие обломки костей животных залегают в базальном аллювиальном горизонте высокой 20—30-метровой террасы Десны. По стратиграфическому положению местонахождение датируется микулинским временем, т. е. оно геологически синхронно Сухой Мечетке на Волге. Но коллекция каменных орудий по технике расщепления и по формам изделий отличается от коллекции Сухой Мечетки и Приазовских памятников. В Хотылево техника расщепления представлена своеобразным леваллуазским вариантом с особыми асимметричными нуклеусами с одним снятым отщепом (рис. 53). Подобных нуклеусов нет в других памятниках леваллуазского облика. Поскольку Хотылево представляет собой остатки мастерской у места выхода источников сырья, количество разнообразных нуклеусов почти в три раза превышает количество орудий. Всего в коллекции насчитывается несколько десятков тысяч предметов. Процент орудий по отношению к общему количеству находок очень низкий — около 1. Среди орудий выделяются обломки бифасов различной формы (рис. 54), двустороннеобработанные листовидные наконечники и ножи, черешковые орудия (рис. 55, 8). Наибольшую группу составляют различные типы скребел, лезвия которых обработаны крутой ступенчатой ретушью, что приближает их к скреблам типа Кина. Типичных мустьерских остроконечников здесь нет, так же как и во всех памятниках, где представлены двустороннеобработанные листовидые формы.

Прямых аналогий материалам Хотылево на территории нашей страны нет. По многим элементам можно сопоставить этот памятник с Житомирским местонахождением и Рихтой, расположенными в житомирском Полесье. Наиболее близкую аналогию составляют лишь мустьерское местонахождение Кённигсауе в ГДР (Mania D., Toepfer V., 1973).

Ознакомление с материалами Житомирского местонахождения, расположенного на юго-востоке Полесья у с. Городище недалеко от г. Житомира (Месяц В. А., 1962), позволило прийти к выводу, что это местонахождение является, по-видимому, раннепалеолитической мастерской в широком хронологическом диапазоне. В коллекции имеется серия типологически наиболее архаичных форм (обломки ручных рубил, скребла) с сильно выветреной поверхностью. Они могут датироваться временем днепровско-валдайской эпохи (Веклич М. Ф., 1966). Но большая часть коллекции является более поздней. Встречено даже несколько позднепалеолитических форм. Культурного слоя здесь нет. Весь материал собран на поверхности или в верхней части покровных супесей и стратиграфически не членится. На то, что здесь была мастерская, указывает преобладание нуклеусов над орудиями. В коллекции, хранящейся в фондах Житомирского музея, подсчитаны 844 нуклеуса и 666 экз. орудий.

Техника расщепления па Житомирском местонахождении разнообразная (рис. 56). Выделяются нуклеусы веерообразные, черепаховидные, дисковидные, протопризматические, шаровидные, одно- и двуплощадочные, плоские, атипичные и нуклеусы, переходящие в бифасы.

Среди орудий почти одинаковым количеством представлены одностороннеобработанные формы (257 экз.) и зубчато-выемчатые (253 экз.). Двусторопне-обработанных орудий—156 экз. (23,5%). Среди последних выделяется 34 листовидных наконечника, обработанных плоской ретушью (рис. 58, 14, 17). Широко представлены обломки бифасов (рис. 57, 2, 5—8). Как интересную деталь следует отметить находки ножей прондницкого типа и «грошаков». Этп формы являются характерными для прондницкой мустьерской культуры на территории Польши (Chmielewski W., 1975).

Много общих форм каменных орудий Житомирскому местонахождению найдено в местонахождении Рихта, там же, в Житомирском полесье, поблизости от с. Сычевка на берегу небольшой речки Рихта. Местонахождение открыто геологом В. К. Пясецким и исследовалось С. В. Смирновым.

Культурный слой на этом местонахождении, к сожалению, не сохранился и представлен только находками каменных изделий. Не исключено, что комплекс находок не является одновременным. На это указывает присутствие типичных позднепалеолитических скребков на призматических пластинах.

Среди каменных орудий выделяется серия листовидных наконечников (рис. 59, 4, 11), которые по технике обработки и по формам отличаются от наконечников Житомирского местонахождения. Помимо обычных скребел и ножей, выделяется группа ножей прондницкого типа (рис. 59, 8) и специфических ножей, которые есть только в Житомирском местонахождении.

Полный контраст описанным выше памятникам Крыма и Русской равнины составляют мустьерские поселения у с. Молодовы на Днестре (Черныш А. П., 1965; Иванова И. К., 1977). Здесь впервые А. П. Чернышу удалось выявить остатки наземных жилищ (рис. 60, а).

Наиболее выразительные остатки жилища открыты в 1958—1959 гг. в четвертом культурном слое многослойной стоянки Молодова I (Черныш А. П„ 1962). Тем самым было впервые доказано существование постоянных жилищ и относительной оседлости в мустьерскую эпоху. По данным А. П. Черныша, остатки жилища представляли собой овальную выкладку специально подобранных крупных костей мамонтов. В качестве строительного материала здесь были использованы 12 расколотых черепов, 34 лопатки и тазовые кости, 51 кость конечностей, 14 бивней и пять нижних челюстей мамонтов. Общая площадь развалин жилища 10X7 м, площадь его внутренней части, окаймленной поясом из костей,— 8X5 м. Внутри жилища была сосредоточена основная масса расщепленного и обработанного кремня (в среднем по 1—2 тыс. предметов на 1 кв. м). Здесь же прослежены следы 15 костров, располагавшихся в разных частях жилища. Некоторые костры встречены непосредственно у выкладки из костей (кв. Б—VIII) или в линии скопления костей (кв. А—Р—X). Эти обстоятельства осложняют понимание данного жилища.

Близкие по типу остатки жилищ выявлены А. П. Чернышем в XI и XII культурных слоях многослойной стоянки Молодова 5 ( Черныш А. П., 1965).

В обоих этих близко расположенных памятниках Молодова 1 и 5, залегающих в четких стратиграфических условиях и убедительно датированных И. К. Ивановой брерупским) интерстадиалом раннего вюрма, зафиксировано восемь культурных слоев, доставивших огромные коллекции каменного инвентаря. Здесь, так же как и в Хотылево, господствует леваллуазская техника расщепления камня. Но она отличается от хотылевской по многим признакам. Для изготовления орудий в Хотылево использовали толстые заготовки, которые обрабатывались высокой ступенчатой ретушью. Здесь же, в молодовских памятниках, все орудия изготовлены на тонких пластинчатых заготовках — на пластинках и пластинчатых отщепах и редко — на отщепах (рис. 60). Ретушь, как правило, неглубокая краевая, часто лишь слегка укрепляет острый край и не заходит далеко на плоскость орудия. Представлена серия типичных левал-луазских острий почти без дополнительной обработки (рис. 60, 7). Среди скребел преобладают боковые; скребел с поперечным лезвием нет, как нет и угловатых. Выделяется большая серия скребел-ножей. И совершенно нет двустороннеобработанных орудий. По всем этим признакам молодовские памятники на общем фоне совершенно иных мустьерских памятников Русской равнины были выделены в особую моло-довскую мустьерскую культуру (Праслов Н. Д., 1965, 1968; Гладилин В. Н., 1976; Анисюткин Н. К., 1972).

Своеобразие молодовских мустьерских памятников, выделяющихся совершенной техникой расщепления кремня и техникой тонкого краевого ретуширования, подчеркивает группа памятников, открытых и изучающихся Н. К. Анисюткиным и Н. А. Кетрару в Подпестровье и Попрутье (Анисюткин Н. К., 1972; Кетрару Н. А., 1973). Здесь по соседству с молодов-скими памятниками выявлены местонахождения, каменные орудия в которых изготовлены при помощи иной техники расщепления и имеют иной морфологический облик. Эта группа местонахождений положена в основу выделения Н. К. Анисюткиным стинковской мустьерской культуры. К ней отнесены местонахождения Осыпка, Хоробра, эпонимные памятники Стин-ка I и II, возможно, грот Буздужаны и др. (Анисюткин Н. К., 1969). Не будь резкого контраста по технике расщепления и по морфологии орудий в перечисленных памятниках с богатыми мустьерскими молодовскими стоянками, нельзя было бы выделять «стинковскую культуру», поскольку каменный инвентарь в этих памятниках представлен небольшим количеством изделий. В наиболее выразительном местонахождении Стинка I к верхнему слою отнесено 390 предметов, к нижнему — 1620 предметов, причем часть находок представлена сборами на поверхности. Культурные слои разрушены, нет остатков фауны. Несомненно, материалов для выделения археологической культуры явно недостаточно ввиду их крайней ограниченности. И тем не менее, можно согласиться с Н. К. Анисюткиным в его главном выводе о том, что стинковская группа не может быть связана генетически с молодовской даже при значительном допуске хронологической разницы. Следовательно, здесь представлены разные культурные традиции. Сейчас пока остается неясным только отношение группы стинковских местонахождений к другим не молодов-ским памятникам на территории Русской равнины в Молдавии, в Полесье. Например, в Житомирском местонахождении, в котором имеются смешанные материалы, хорошо представлено большинство зубчато-выемчатых форм, аналогичных стинковским, п листовидные двустороннеобработанпые наконечники. Неясна и южная граница распространения подобных памятников в Молдавии и Румынии. «Стинковская культура» пока не определена в пространстве и времени.

Здесь приведены характеристики далеко не всех известных сейчас мустьерских местонахождений на Русской равнине. Только на территории Молдавии их открыто сейчас 30, причем некоторые из них залегают в гротах и составили хорошие коллекции (Кетрару Н. А., 1973). Выразительные материалы собраны при раскопках мустьерской стоянки Бетово на Десне (Тарасов Л. М., 1977). Интересные материалы собраны при раскопках в Приазовье и Донбассе — мустьерские памятники Александровка (работы Д. С. Цвей-бель—1971), Носово I (Праслов Н. Д., 1972). По этим же причинам не упомянуты небольшие местонахождения типа Белгород-Днестровского (Криволап,, 1964), группы днепровских памятников (Смирнов С. В., 1973) и! др., хотя все они, бесспорно, представляют определенный интерес для характеристики мустьерской эпохи на Русской равнине.

Палеоантропологические находки

Остатки ископаемого человека эпохи раннего палеолита на территории Русской равнины и Крыма немногочисленны. Для ашельской эпохи они неизвестны. Памятники мустьерской эпохи дали ряд интересных находок.

В 1924 г. Г. А. Бонч-Осмоловский при раскопках грота Кппк-Коба обнаружил костные остатки взрослого неандертальца и ребенка очень раннего возраста (Бонч-Осмоловский Г. А., 1940, 1941, 1954). Это была первая находка костей палеолитического человека на территории нашей страны. Погребение взрослого человека было совершено в могильной яме, выдолбленной в скалистом дне грота. По указанию Г. А. Бонч-Осмоловского, для могильной ямы были использованы неровности дна грота. Первобытные обитатели лишь немного искусственно подправили естественное углубление, и получилась могильная яма, соответствующая очертаниям человеческого тела. К сожалению, погребение впоследствии было сильно разрушено. В первоначальном положении на дне могильной ямы сохранились лишь кости правой голени и обеих стон. Кроме того, на соседних участках обнаружены остатки кисти и один зуб. Остальные кости погибли.

По сохранившимся в нетронутом состоянии костям Г. А. Бонч-Осмоловскпй восстанавливал положение скелета и трупа целиком. По его мнению, покойник лежал на правом боку со слегка подогнутыми ногами. Такая поза характерна для мустьерских погребений вообще.

Осталось не совсем ясным, с каким из двух культурных слоев связано погребение. Яма, вырытая обитателями верхнего культурного слоя, врезалась в погребение, и это усложнило стратиграфию Киик-Кобы. Г. А. Бонч-Осмоловскпй очень тщательно анализировал эту сложную картину и в своей монографии пришел к выводу, что погребение относится к верхнему культурному слою (Бонч-Осмолов-ский Г. А., 1940). Недавно В. Н. Гладилин обратил внимание на ряд деталей, которые позволили ему вернуться к первоначальному мнению Г. А. Бонч-Ос-моловского о принадлежности погребения к нижнему культурному слою (Гладилин В. И., 1979).

Кости взрослого неандертальца были детально изучены Г. А. Бонч-Осмоловским (1941, 1954), кости ребенка — Э. Влчеком (Vicek, 1976). Важные дополнения по изучению этих остатков сделали Д. Г. Рохлин (1965) и В. П. Якимов. По мнению Д. Г. Рохлина, костные остатки взрослого человека принадлежали скорее всего женщине средних лет, находившейся в расцвете сил и не обнаруживавшей никаких признаков старения. Ей было около 35 лет. Рост ее равнялся 155—159 см. На костях не сохранилось признаков, которые бы свидетельствовали о ее длительной неработоспособности. Она погибла скорее всего от какого-то остро протекавшего заболевания. Предполагаемый возраст второго киик-кобинца — 6—8 месяцев (инфант 1). Э. Влчек выполнил реконструкции и изучение сохранившихся костей младенца: несколько длинных костей, левой бедренной ко сти, правой лопатки, отдельных костей пальцев руки и ноги, позвонков и позвоночных дуг (Влчек Э., 1974, с. 104-109).

Возрастные соотношения погребенных в Киик-Кобе и положение скелетных остатков поблизости друг от друга позволяет сделать предположение, что здесь были погребены быстро погибшая мать и ее ребенок. В связи с этим особенно интересны детальные онтогенетические исследования остатков обеих особей для установления их филогенетической позиции в системе людей мустьерской эпохи. Даже у ребенка 6—8 месяцев отмечаются типичные неандер-талоидные признаки, характерные для «классических» неандертальцев (Якимов В. П., Харитонов В. М., 1979).

Серия костных остатков мустьерских людей разного возраста, но близких по своим морфологическим характеристикам киик-кобинпам обнаружена Ю. Г. Колосовым в Заскальной V и VI (Колосов Ю. Г., Якимов В. П., Харитонов В. М., 1976; Якимов В. П., Харитонов В. М., 1979).

Огромный интерес в мировой науке вызвали находки А. А. Формозовым костных остатков ребенка в пещере Староселье в 1953 г. (Формозов А. А., 1958). Погребение связано с культурным слоем мустьерского времени и принадлежит неандертальцу. Правда, по диагностике ребенка в возрасте 18—20 месяцев имеются серьезные расхождения, которые были сформулированы Я. Я. Рогинским (1954) и Г. Ф. Дебе-цем. Так, Я. Я. Рогинский считает, что староселец занимает в филогении современного человека такое же место, как и палеоантропы типа Схул. Г. Ф. Де-бец, исходя из преобладания сапиентных черт в морфологии черепа и слабого развития примитивных особенностей, не образующих комплекса, относит старосельца к современному виду. Такие признаки, как крутой лоб, наличие подбородочного выступа, глубокие клыковые ямки и другие, характерны для Homo sapiens 13.

За пределами Крыма на Русской равнине остатки человека представлены находками в четвертом слое мустьерской стоянки Рожок I в Приазовье (Прас-лов Н. Д., 1968) второго коренного зуба и обломком бедренной кости из переотложенного местонахождения Романково на Днепре (Хрисанфова Е. К., 1965).

Хотя собранные находки немногочисленны, они представляют огромный интерес для изучения эволюции мустьерского человека. В Киик-Кобе и в Заскальном на остатках более выражены неандерта-лоидные черты, в то время как в Староселье и в Рожке I отмечены более развитые сапиептные черты. Это позволяет говорить о том, что позднепалеолитический Homo sapiens на Русской равнине и в Крыму формировался на местной основе мустьерской эпохи (Формозов А. А., 1958).

* * *

Подводя итоги изучения раннего палеолита Русской равнины и Крыма, следует отметить, что здесь теперь известны не только отдельные находки, собранные в разрушенных местонахождениях, но и памятники с хорошо сохранившимися культурными слоями или доставившие выразительные археологические комплексы. Их исследование позволяет сделать следующие выводы.

  • 1. Освоение южных районов Русской равнины произошло в ашельскую эпоху до начала днепровского максимального оледенения. В мустьерскую эпоху обитаемый ареал был значительно расширен во всех направлениях — к северу до Полесья, Средне-Русской и Приволжской возвышенностей, а также освоен Крымский полуостров. Среди домустьерских материалов встречены ручные рубила, что противоречит представлениям об особом пути развития населения Восточной Европы в ашельскую эпоху.
  • 2. Разнообразие материальной культуры мустьерской эпохи на территории Русской равнины и Крыма указывает на существование четких археологических культур этого времени. Выделяются молодовская мустьерская культура, распространенная в бассейне Днестра, и белогорская культура, включающая мусть-ерские памятники Крыма. Молодовская культура резко отличается по технике расщепления и по типам орудий от других памятников на сопредельных территориях и является замкнутой, не связанной генетически с другими культурами Русской равнины. Белогорская же культура, напротив, имеет большое сходство по типам орудий со многими другими памятниками Русской равнины. Это сходство проявляется в аналогичной технике изготовления различных каменных изделий, в особых специфических формах и широком распространении техники двусторонней обработки. Белогорская культура не выделяется так отчетливо, как молодовская, что указывает скорее всего на ее родство в генетическом плане с остальными локальными вариантами Русской равнины.

Достаточно разнообразные мустьерские памятники Русской равнины, разбросанные на широкой площади, вряд ли оставлены людьми единой культуры. Они разнятся по времени и по типологии, хотя имеют много общих черт. В таком случае вряд ли целесообразно каждый памятник выделять в самостоятельную археологическую культуру. Поскольку сходство в типологии каменных орудий не меньше величины различия, мы не можем фиксировать их принадлежность к разным археологическим культурам, несмотря на значительную территориальную разобщенность. Именно так обстоит дело с мустьерскими памятниками Русской равнины. Их генетическое родство, прослеживаемое в технике обработки орудий, указывает на их общность более высокого ранга, чем археологическая культура. Мы предлагаем называть такие широкие общности культурным ареалом. Примером культурного ареала в мустьерскую эпоху могут быть памятники Русской равнины и Крыма, связанные общими корнями с памятниками на территории Польши, ГДР и ФРГ. В рамках таких широких культурных ареалов чрезвычайно трудно выделять более дробные археологические культуры, гораздо лучше выделяются локальные варианты. Например, на Русской равнине намечается выделение группы памятников в Поднепровье, куда входят Хотылево, Житомирское местонахождение и Рихта, со сходным каменным инвентарем. Выделение этой группы в самостоятельную археологическую культуру пока нельзя считать оправданным, так как они резко не выделяются по типологии на фоне остальных мустьерских памятников, с которыми имеют много общих черт. Но своеобразие в оформлении двустороннеобработаиных каменных орудий позволяет выделить их в особы!», деснинско-полесский локальный вариант.

Рис. 38. Хрящи. Ашельский комплекс. Каменные изделия.

По Н. Д. Праслову

Рис. 39. Михайловское. Геологический разрез и каменные изделия. По Н. Д. Праслову

 

8 Палеолит СССР

 

ИЗ


Рис. 40. Ручные рубила из Амвросиевки (I) и Макеевки (2).

Рис. 41. Ручные рубила из местонахождений на Русской равнине

 

1 — хут. Сазонов; 2 — Кишлянский Яр; 3 — грот Выхватпп-цы; 4 — Беглица; 5 — Кочуров

 

 

Рве. 42. Королеве. Каменные орудия из шестого слоя (1—10). По В. Н. Гладилину

 

 

Рис. 43. Схемы стратиграфического положения культурных слоев в 3лекальной V (Л) и Заскальной VI (Б) и каменные орудия из четвертого слоя Заскальной V (-4) (по Ю. Г. Колосову) и Заскальной VI (Б) а — скальный маеспв; б — современная почва; в — плитки известняка; г — суглинок желтый; д — суглинок бурый; е — суглинок палевый; ж, з — культурные слои; и — детрит известняковый; к — уровни находок кремней

Рис. 44. Чокурча. Разрез отложений и каменные орудия. По Н. Л. Эрнсту

 

1 — углистые прослойки; 2 — крупные кости животных; 3 — редкая щебенка; 4 — частая щебенка; 5 — культурные слои;

6 — крупные блоки известняка; 7 — скальный массив

 

118

 

 

Рис. 45. Киик-Коба. План пещеры, разрез и каменные изделия из нижнего слоя. По Г. А. Бонч-Осмоловскому 1 — скальный массив и крупные обломки; 2 — граница бурого слоя (II); 3 — граница навеса; 4 — северная граница се

 

рого тарденуазского слоя; 5 —трещины на склоне; 6 — современный гумусовый слой; 7 — известковая супесь; 8 — желтый щебенчатый суглинок; 9 — нижний очажный слой; 10 — верхний очажный слой; 11 — зеленая глина; 12 — глиия

119

 

 

Рис. 46. Кинк-Коба. Каменные изделия из верхнего слоя. По Г. А. Бонч-Осмоловскому

 

Рис. 47. Староселье. Разрез, погребение и каменные изделия. По А. А. Формозову

 

1 — скала; 2 — суглинок; 3 — кизячный слой; 4 — слой плит обвала; 5 — щебенка; 6 — камни; 7 — гравий; 8 — гумусовый слой; 9 — культурные остатки

 

 

Рис. 48. Староселье. Каменные орудия. По А. А. Формозову

 

 

Рис. 49. Антоновка I. Каменные орудия. По В. Н. Гладилину

 

Рис. 50. Сухая Мечетка. Стратиграфическое положение памятника и каменные орудия. По С. Н. Замятнину

 

1 — песок; 2 — слоистые хвалыпские осадки; 3 — ательские суглинки; 4 — ательские озерные осадки; 5 — ие.копяемма почвы; 6 — культурный слой; 7 — палеогеновые песчаники

 

Рис. 51. Сухая Мечетка. Двустороннеобработанные каменные

•рудня. По С. Н. Замятину

 

125

 

 

На схеме палеолитические культурные остатки обозначены косыми крестиками, слои ископаемой почвы черной залив

 

Рис. 52. Рожок 1. Схема залегания культурных слоев и каменные орудия. По Н. Д. Праслову

 

кой, слои суглинка вертикальной и горизонтальной штриховкой; отложения подстилаются сарматским известняком

 

126

 

 

 

Рис, 53. Хотылево. Нуклеусы. По Ф. М. Заверняеву


Рис. 54. Хотылево. Обломки бифасов. По Ф. М. Заверняеву

 

Рис. 55. Хотылево. Каменные орудия. По Ф. М. Заверняеву

9 Палеолит СССР

129

 

 

Рве. 56. Житомирское местонахождение. Нуклеусы

 

Рис. 57. Житомирское местонахождение. Двусторонне обработанные орудия.

 

131

 

9*

 


Рис. 58. Житомирское местонахождение. Каменные орудия.

Рис. 59. Рихта. Каменные орудия. По С. В. Смирнову

Рис. 60. Молодово I. План жилища и казненные орудия из четвертого мустьерского слоя. По А. П. Чернышу

 

1 — очаги; 2 — кости мамонта

 

Глава четвертая

Ранний палеолит Азиатской части СССР14

Проблема первоначального заселения Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока еще далека от своего разрешения, хотя в последние десятилетия накоплены немалые данные, позволяющие поставить ее со всей определенностью. Характерным для этой обширной территории является постепенное заполнение белых пятен: открытие палеолитических памятников в ранее неизведанных районах и установление древнейших местонахождений там, где палеолит уже был известен. Одной из причин успеха в этой области является тесный контакт археологов с геологами-чет-вертичниками и учеными смежных дисциплин. В результате совместных усилий палеолитические находки получают надежную датировку, намечается хронологическая последовательность культуры в том или ином регионе.

История исследования раннего палеолита Азиатской части СССР еще относительно коротка, но насыщена событиями значительной важности. До революции на этой территории не было известно ни одной подлинной раннепалеолитической находки. В 30-е годы в Средней Азии оживилась деятельность краеведов-любителей, но только 1938 год — год открытия грота Тешик-Таш с мустьерской культурой и погребением ребенка-неандертальца — можно считать началом систематического научного изучения древнейших памятников Средней Азии. Здесь необходимо подчеркнуть роль А. П. Окладникова не только в исследовании этого всемирно известного грота в Узбекистане, но и в открытии и изучении раннепалеолитических местонахождений в других среднеазиатских республиках и в постановке наиболее значимых проблем. Работы А. П. Окладникова в Туркмении с 1947 г. установили наличие ашельских и мустьерских остатп ков на Красноводском полуострове. Во время разведок в Киргизии в 1953 г. было открыто местонахождение Он-Арча. В Таджикистане в западной части Ферганской долины с 1954 по 1961 г. А. П. Окладников исследовал Кайрак-Кумские местонахождения, давшие значительные серии раннепалеолитических изделий. В Узбекистане в 1958 г. начались раскопки мустьерского грота Ходжакент.

Вслед за открытиями А. П. Окладникова последовали другие. Отметим лишь наиболее важные. В 1947 г. Д. Н. Лев приступил к исследованию мустьерской пещеры Аман-Кутан в Зеравшанском хребте. В 1957 г. В. А. Ранов в Вахшской долине на останцах Кара-Бура открыл мустьерское местонахождение с обильным галечным инвентарем. В 1961 г. им же на севере Таджикистана обнаружено местонахождение Джар-Кутан и собрана выразительная коллекция изделий леваллуа-мустьерского облика.

В 1962 г. открыт и в дальнейшем изучался М. М. Герасимовым и Р. X. Сулеймановым один из наиболее интересных гротов Средней Азии — Обирах-мат, в 100 км от Ташкента с инвентарем позднего мустье. В том же году обнаружена многослойная стоянка Кульбулак в долине Ангрена, в течение ряда лет исследуемая М. Р. Касымовым, и открытое местонахождение Кызылнура в Кызыл-Кумах. В Киргизии В. А. Рановым обнаружены мустьерские стоянки: в 1965 г.— Тоссор, в 1967 г,— Георгиевский Бугор.

Нельзя не отметить и открытие таких мустьерских памятников, как Огзи-Кичик в Таджикистане в 1969 г., исследуемом В. А. Рановым, и Кутурбулак в Узбекистане в 1971 г. (раскопки Н. X. Ташкенбаева). И, наконец, последние по счету, но отнюдь не по важности, древнейшие в Средней Азии стоянки былц открыты недавно геологами в лессовых разрезах Тад-> жикпстана: в 1972 г. А. А. Лазаренко в хребте Ка-ратау и в 1974 г. А. Е. Додоновым на р. Обимазар. Местонахождения изучаются В. А. Рановым.

В Казахстане первые мустьерские находки были сделаны в начале 50-х годов С. С. Черниковым в верховьях Иртыша. Затем последовали открытия в Южном Казахстане, сперва отдельные сборы геологов, а с 1957 г. планомерные разведки гор Каратау, предпринятые X. А. Алпысбаевым, принесли значительный успех — были обнаружены многочисленные местонахождения раннего палеолита. В начале 60-х годов А. Г. Медоев, а затем М. Н. Клапчук провели обследование Центрального Казахстана. В Северном Прибалхашье и в окрестностях г. Караганды собраны материалы, относящиеся к различным эпохам каменного века, в том числе и раннепалеолитические. В 1961 г. Г. Н. Матюшин открыл стоянку Мысовую на Южном Урале.

Древнейшие местонахождения стали встречаться и на территории Сибири — области, которая издавна считалась заселенной только в позднем палеолите. Еще в 1954 г. на Алтае была открыта и почти полностью раскопана С. И. Руденко первая мустьерская стоянка — Усть-Канская пещера. В 1961 г. А. П. Окладников обнаружил на Алтае (Улалинка) и на Дальнем Востоке (Филимошки) местонахождения с примитивным галечным инвентарем. В 1966 г. группа томских любителей-спелеологов открыла на Алтае пещеру Страшную, исследованную затем А. П. Окладниковым и Н. Д. Оводовым при участии геологов В. М. Муратова и Э. О. Фриденберг. В 1969 г. после заполнения Братского водохранилища Г. И. Медведев начал сборы раннепалеолитических изделий на высоких террасах р. Ангары. В 1974 г. 3. А. Абрамовой найден первый мустьерский памятник Хакасии — грот Двуглазка. В 1977 г. А. П. Окладников и Н. Д. Оводов установили наличие мощного мустьерского слоя в Денисовой пещере на Алтае и в том же году А. П. Окладников у с. Богородское на Нижнем Амуре обнаружил уникальное для Северной Азии ручное рубило ашельского облика.

Рис. 60а. Карта палеолитических памятников Средней Азии и Казахстана

 

а — раннепалеолитические стоянки открытого типа; б — раннепалеолитические пещеры или гроты; в — раннепалеолитические шахты и мастерские; г — позднепалеолитические стоянки открытого типа; д — позднепалеолитические пещеры или гроты; е — позднепалеолитические шахты и мастерские; ж — многослойные разновременные стоянки открытого типа; з — многослойные разновременные пещеры или гроты; и — многослойные разновременные шахты и мастерские.

Крупные знаки обозначают группы памятников; мелкие знаки обозначают единичное памятники.

1 — Янгаджа I, II, Каскыр-Булак; 2 — Бегарсландаг; 3 — Томчи-Су, Оталыгзов; 4 — Тешик-Таш, Амир-Темир; 5 — Худ-жи; 6 — Кухи-Пиез; Кара-Бура; 7 — Каратау Таджикский; 8 — Огзи-Кичик; 9 — Лахути; 10 — Шугноу; 11 — Семигаяч; 12 — Джар-Кутан; 13 — Самаркандская; 14 — Аман-Кутан; 15 — Кутурбулак; 16 — Учтут; 17 — Кайрак-Кумы; 18 — Ходжа-Гор; 19 — Ферганские стоянки; 20 — Боэсу; 21 — Кульбу-лак; 22 — Ходжакент; 23 — Обирахмат; 24 — Охна; 25 — Кап-чигай; 26 — Он-Арча; 27 — Тоссор; 28 — Георгиевский Бугор; 29 — Борыказган, Танирказган; 30 — Кара-Су; 31 — Турлан-ский перевал; 32 — Есен-2; 33 — Кызыл-Нура; 34 — Мангышлак; 35 — р. Туранга; 36 — Горы Хантау; 37 — Жаман-Айбат; 38 — Обалысан; Музбель; 39 — Карабас 3; 40 — Бат-пак; 41 — Ангресор 2; 42 — Аул Канай, Свинчатка; 43 — Новоникольское; 44 — Пещера

Как видно из этого краткого обзора, существует определенная неравномерность в изучении древнейшего этапа (см. карту — рис. 60а). Если предгорья Средней Азии, связанные с центрами современной цивилизации, изучены достаточно полно, этого нельзя сказать о равнинных районах Туркмении и Казахстана. Древнейшие домустьерские памятники предгорий как отдельные находки, так и открытые недавно стратифицированные памятники принадлежат, бесспорно, к пласту галечных культур без бифасов. В равнинной же части на Красноводском полуострове, на полуострове Мангышлак, в районе казахского мелкосопочника (Сары-Арка), представлена бифаси-альная техника.

Далее на восток, на Алтае, Ангаре, Амуре спорадически встречаются пункты галечной культуры, хотя на территории Монголии вместе с чопперами обнаружены и орудия двусторонней обработки. Факт ограниченного распространения бифасов трудно объяснить в настоящее время лишь слабой изученностью азиатской части СССР, хотя находка у с. Богородского позволяет ждать в дальнейшем новых открытий подобного рода. Возможно, отсутствие бифасов от Казахстана до Приамурья объясняется факторами иного порядка. Ведь и для мустьерского времени» достаточно полно изученного в горной Средней Азии, не известно до сих пор листовидных двустороннеоб-работанных наконечников.

Исключительно важное значение для понимания развития древнейших культур не только Средней, но и Центральной и Восточной Азии имеют открытые в последние годы палеолитические местонахождения в ископаемых почвенных комплексах, залегающих в мощных лессовых образованиях водораздельных участков Южного Таджикистана. В настоящее время насчитывается восемь таких местонахождений, на двух из которых — Каратау I и Лахути I проводятся систематические археологические раскопки {Ранее В. А., 1977). Большая часть изделий связана с| шестым или пятым почвенным комплексами на глубине 60—65 м и 50—55 м соответственно от поверхности водоразделов. Следов культурного слоя не обнаружено. Не исключено, что каменные изделия могли быть перемещены с места своего первоначального залегания и погребены в процессе образования почвы на древних склонах. Поэтому кажется более правильным именовать пункты находок не стоянками и не временными небольшими охотничьими лагерями, а местонахождениями.

Каратау I— первое стратифицированное, наиболее древнее лессовое местонахождение Средней Азии — находится в 50 км к юго-востоку от г. Душанбе в верхней части хребта Яванского Каратау. Высота его над уровнем р. Вахш 1125 м. Мощная 100 м толща лесса, покрывающая вершину хребта, подразделена сериями погребенных почв (рис. 61, 14). В низах 5-й, по

А. А. Лазаренко, 6-й, по В. А. Ранову, сверху погребенной почвы, глинистой красновато-коричневой, имеющей толщину 1,2—2,7 м, встречены в рассеянном состоянии находки, примерно два — три предмета на 1 кв. м {Лазаренко А. А., Ранов В. А., 1975; 1977; Путеводитель…, 1977).

На вскрытой площади в 124 кв. м найдено 207 предметов, 56% которых имеют бесспорные следы преднамеренной обработки. Только 20% изготовлено из кремня очень плохого качества, остальные из речной гальки. Здесь нет хорошо подготовленных нуклеусов, и поэтому нет пластин и редки односторонние диски (рис. 61, 13). Отщепы и чешуйки являются главным образом результатом грубой оббивки орудий типа чопперов или раскалывания гальки своеобразным техническим приемом, когда отщеп имеет вид апельсинной дольки, а ударная площадка представляет широкий участок галечной корки (рис. 61, 10). Отщепы сравнительно немногочисленны, фасетиро-ванных площадок почти не встречено; площадки гладкие, прямые, образованные или одним сколом или покрытые галечной коркой (рис. 61, 7—9). Как заметил В. А. Ранов, отщепы из Каратау I далеки по своему облику от отщепов клектонского типа, хотя в иллюстрациях (Путеводитель…, 1977, рис. 10,4) изображен типичный клектонский отщеп. Некоторые отщепы сняты с более или менее подготовленной на нуклеусе поверхности.

Орудия немногочисленны, за исключением чопперов, не имеют четко выраженных признаков и не образуют устойчивых типов. Выделенные В. А. Рано-вым восемь орудий (скребла, скребки, проколки) не имеют четкой вторичной ретуши, их определение носит, по его словам, условный характер. К этой группе могут быть причислены скребловидные орудия, изделия с «носиком», близко напоминающие яштухские (см. ч. II, гл. 2) и обломок изделия со следами двусторонних снятий (рис. 61, 11). Среди чопперов преобладают орудия из целых галек с выпуклым или подтреугольным рабочим краем (рис. 61, 12).

По данным термолюминесцентного метода, возраст 5-й почвы и приуроченных к ней изделий в Каратау I может быть оценен в 200 тыс. лет.

Местонахождение Лахутп I расположено в устье р. Хошар на правом берегу р. Обимазар в 80 км к востоку от Каратау. В отличие от разреза Каратау I, где толща лесса замаскирована дерном и погребенные почвы вскрываются лишь на отдельных участках оползней, обнажение в Лахути представляет обрыв высотой до 140 м (рис. 61, 1). Примерно в средней части обнажения, в 5-й сверху погребенной почве, в 1976 г. был заложен раскоп, вскрывший 216 кв. м. На основании геологических данных и термолюминесцентного метода датирования лессов возраст этой почвы определен как рисс-вюрмский (120—130 тыс. лет). Каменные изделия, вероятно, испытали перемещения, хотя значительная концентрация их в отдельных участках и находка нескольких обломков трубчатых костей свидетельствуют, что это перемещение не было значительным {Додонов А. Е., Ранов В. А., 1976, 1977; Путеводитель…, 1977).

В Лахути I собрано 452 предмета, примерно 50% несет следы преднамеренного скалывания и вторичной обработки. Здесь много окатанных речных галек, на некоторых из них при осмотре невооруженным глазом отчетливо прослеживаются заглаженные участки как бы в результате интенсивного истирания. Можно согласиться с мнением В. А. Ранова, что в Лахути I налицо та же галечная культура, что и в Каратау I, но в более развитом облике. Здесь значительно лучше представлены нуклеусы, не только дисковидные (рис. 61, 2), но и одноплощадочные, односторонние. Особенно интересен грубый галечный нуклеус. В очень редких проявлениях уже присутствует леваллуазская техника (рис. 61, 4). Значительно больше орудий, в том числе скребел (рис. 61, 5). Встречаются изделия зубчатых и выемчатых форм. Продолжают существо-, вать чопперы, среди которых имеются экземпляры с выделенным носиком (рис. 61, 3), и по-прежнему отчетливо представлена техника получения отщепов в виде апельсинной дольки (рис. 61, 6).

До открытия стратифицированных отложений в лессах Южного Таджикистана на территории Средней Азии отмечалось 10 пунктов отдельных находок домустьерского возраста, из которых девять связано с горными районами и лишь один с равниной Красно-водского полуострова {Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973). Возраст этих изолированных изделий определяется на основании главным образом морфологии, степени патинизации и характера обработки. Только в двух случаях: Он-Арча в Киргизии (рис. 62, 3; Окладников А. П., 1966а, с. 19; Никонов А. А., Шумова Г. М., 1981) и Кайрагач в Северном Таджикистане {Окладников А. П., 1958, с. 68) единичные изделия найдены в четвертичных отложениях.

Бесспорно интересны местонахождения хребта Каратау в Южном Казахстане. Они приурочены главным образом к юго-восточной части хребта, представляющего крупный северо-западный отрог Тянь-Шаня и состоящего из двух ветвей: Большого и Малого Каратау.

В районе хребта Малый Каратау наиболее древними являются пункты Борыказган и Танпрказган на южном склоне горы Кемер в 3—5 км к востоку от р. Коктала. Здесь на поверхности мелкосопочника, подвергающегося интенсивной денудации, и на при-легающпх такырах собраны многочисленные каменные изделия. Лежат они четко ограниченными пятнами. Сырьем для изготовления служил тонкозернистый твердый серовато-черный кремень. Средн изделий преобладают орудия типа чопперов и чоппингов (рис. 62, 6, 7\ Алпысбаев X. А., 1979, рис. 10 и 13). Исследователь выделяет группу двустороннеобработаппых ручных рубил, которые он делит на два типа по форме, технике раскалывания и обработке. Судя по рисункам (рис. 62, 1, 2). этп изделия типологически мало выражены и могут представлять варианты нуклеусов или чоп-ппнгов, напоминая подобные предметы из Кара-Буры (см. ниже). Отщепы — крупные, массивные, разнообразные по форме и размерам (длина 7—20 см, ширина 5—8 см, толщина 1,5—4 см), клектонского типа. Нуклеусов немного. Это — крупные желваки размерами 18—25X12—20 см со следами снятий крупных треугольных и овальных отщепов (рис. 62, 5).

X. А. Алпысбаев относит эти находки к шелль-ашельской эпохе. Геологический возраст их принимается как соответствующий раннему плейстоцену или бакинскому времени, когда в этом районе существовал кошкурганский фаунистический комплекс, сопоставляемый с тираспольским комплексом юга европейской части СССР (Алпысбаев X. А., Костенко Н. Н., 1968. с. 7) и по составу форм млекопитающих с фаунистическим комплексом местонахождения синантропа в Чжоукоудяне (Алпысбаев X. А., Костенко Н. Н., 1974, с. 4). Очевидно, никаких данных для таких сопоставлений изделий, найденных на поверхности, нет. А. В. Вислогузова на основании геоморфологических и геологических данных приходит к выводу, что пункты Борыказган и Танирказган приурочены к денудационному уровню, выработанному в начале среднечетвертичного этапа рельефообразования, и, следовательно, могут относиться лишь к среднечет-вертичпой эпохе (Вислогузова А. В., 1973). Последнее. видимо, более соответствует действительности, если учесть к тому же принятую датировку местонахождения синантропа миндель-рисским временем.

К той же древней эпохе, что и местонахождения Борыказган и Танирказган, X. А. Алпысбаев относит находки из конгломератов р. Арыстанды и р. Ащи-сай, пункты Акколь, Шабакты I (рис. 62, 4, 9), а также местонахождение Казангап в Бетпак-Дале на правобережье р. Чу. Однако, несмотря на казалось бы большое количество статей (Алпысбаев X. А., Костенко Н. И., 1968,1974; Алпысбаев X. А., 1961,1962; Костенко И. Н., Алпысбаев X. А., 1969), сведения о памятниках крайне скудны. В вышедшей посмертно монографии (Алпысбаев X. А., 1979) более полно описаны местонахождения Акколь п Кемер I—III.

Другая группа местонахождений отнесена X. А. Ал-пысбаевым к ашело-мустьерскому времени. На крупной куэстовой возвышенности, вытянутой вдоль северо-восточного склона Каратау, отмечены пункты То-калы, Кзылрысбек и др. Изделия «примитивны и по форме однотипны», изготовлены из того же материала, что и изделия более древних местонахождений (Алпысбаев X. А., Костенко Н. И., 1974, с. 8). Отщепы в целом клектонского облика, различные по размерам (длина 4—15, ширина 4—9, толщина 1—3 см), широкие, грубые и массивные с очень крупными выпуклыми ударными бугорками, занимающими */3— */2 площади вентральной стороны. Среди нуклеусов отчетливо выделяются дисковидные двусторонние (рис. 62, 8), иногда достигающие 20 см в диаметре. Некоторые нуклеусы могут быть отнесены к треугольным леваллуазским, что подтверждается и наблюдениями В. А. Ранова, просмотревшего материал (Ранов В. А., 1965, с. 13). Другие нуклеусы с трудом отличимы от чопперов, которые являются наиболее представительной группой орудий. Выделение X. А. Алпысбаевым среди них ручных рубил и «кливеров-ашеро», судя по рисункам (Алпысбаев X. А., 1979, рис. 24—29), не убедительно.

Датировка всех этих собранных на поверхности материалов, не имеющих четкой стратиграфической привязки и не достаточно уверенно определенных типологически, не может считаться твердо установленной. Часть материалов, по-видимому, мустьерского возраста.

К числу древних галечных местонахождений, но уже в Северном Казахстане, относится пункт Обалы-сан I в Джездинском районе Карагандинской области. Он приурочен к древней долине нижнеплейстоценового возраста. Среди многочисленных кварцитовых галек найдены типичный чоппинг (рис. 63, 7) и два нуклеуса, изготовленные из галек: дисковидный, односторонний и двухплощадочный, который мог служить орудием. Находки, по М. Н. Клапчуку, аналогичны изделиям из Борыказгана и Тенирказгана (Клапчук М. Н., 1969, 1971).

Значительно менее многочисленны памятники иной культурной традиции: с двусторонней обработкой орудий. Здесь прежде всего следует упомянуть находки А. П. Окладникова на Красноводском полуострове. На 39-м км железной дороги Красноводск-Аш-хабад, между станциями Янгаджа и Кара-Тенгир, у подножья невысоких древних останцов найдены архаичные отщепы и два рубильца, напоминающие позднеашельские (рис. 63, 2, 3; Окладников А. П., 1956, с. 184; 1966а, с. 17-19, рис. 1).

Еще не окончательно ясен возраст изделий из нижнего слоя стоянки Мысовой, расположенной на западном берегу оз. Карабалыкты, в 40 км западнее г. Магнитогорска. По Г. Н. Матюшину, под слоями гумуса п гумусированного суглинка с неолитическими остатками в тонкой прослойке желтой супеси и светлого суглинка обнаружены мезолитические материалы. В нижних горизонтах желтой супеси, местами прямо под мезолитическим слоем, без стерильной прослойки залегали архаические изделия (Матюшин Г. Н., 1973, с. 70). По О. Н. Бадеру, около 50 предметов были выделены из огромных коллекций стоянки по значительной патине, грубой, архаичной технике и форме и по залеганию в нижних уровнях раскопа. «Все они происходят из нижних горизонтов культурных слоев эпохи голоцена и из подстилающего его слоя красноватой глины» (Бадер О. Н., Матюшин Г. Н., 1973, с. 137).

Коллекция включает нуклеусы леваллуазского облика, ряд бифасов и чоппингов, а также остроконечники и скребла, судя по опубликованным материалам. Вначале она была отнесена авторами к мустье: к развитому мустье, по О. Н. Бадеру, к мустье с ашельской традицией, по Г. Н. Матюшину. О. Н. Бадером высказано предположение о неоднородности комплекса каменных орудий и о примеси весьма архаичных рубящих изделий, которые можно сопоставить с находками в Борыказгане. Это предположение развито далее Г. Н. Матюшиным, указавшим на возможность разделения комплекса на два — ашель-ский и леваллуаза-мустъерский (Матюшин Г. Н., 1976а, с. 462).

Памятники ашельского возраста, материалы которых опубликованы крайне суммарно, известны по работам А. Г. Медоева в Центральном Казахстане — в области Сары-Арка, а также на полуострове Мангышлак. Особенно многочисленны местонахождения каменных изделий в горах Семизбугу (центральная часть Северного Прибалхашья), где разновременные палеолитические материалы залегают в почти несмещенном положении на поверхности террас и днищ сухих в настоящее время долин, на скалистых сопках и на шлейфах конусов выноса у выхода коренных пород, доставлявших сырье для производства орудий.

На этих каменоломнях и стоянках-мастерских А. Г. Медоев выделяет ашельский комплекс, характерной чертой инвентаря которого является сочетание двусторонних форм с односторонними: немногочисленные бифасы (рис. 63, 4, 5), чоппинги (рис. 63, S), отщепы клектонского типа (рис. 63,6, 9) и леваллуазские пластины и отщепы (рис. 63, 7). Из отщепов изготовлялись орудия типа скребел и остроконечников.

А. Г. Медоев выделяет на территории Сары-Арка ашельскую и леваллуа-ашельскую культуры. Последняя характерна для северного ската Сары-Арка и левобережного Прииртышья (стоянка-мастерская у оз. Кудайколь), а также Мангышлака (Медоев А. Г., 1964, 1965, 1968, 1970).

К числу наиболее древних местонахождений Казахстана может быть отнесен пункт Жаман-Айбат, обнаруженный М. Н. Клапчуком на юго-западе Казахского мелкосопочника в 150 км к юго — юго-востоку от г. Джезказгана Карагандинской области. Находки архаичных каменных изделий приурочены к древней долине р. Сары-Су и датируются плювиа-лом, предшествовавшим максимальному оледенению (Клапчук М. Н., 1976). Среди десятков крупных желваков сливного песчаника со следами преднамеренной оббивки на поверхности почвы и в верхнем горизонте почвенного слоя лежали многочисленные обломки и отщепы, нуклеусы и орудия. Хотя среди нуклеусов преобладают леваллуазские, леваллуазские сколы единичны. Большую часть сколов составляют отщепы и, пластины с гладкими ударными площадками, иногда покрытые желвачной коркой. Из орудий отмечены бифасы, скребла (рис. 63, 10), остроконечник и ряд изделий специфических форм.

Вопрос о времени и путях заселения Восточной Сибири и Дальнего Востока до недавних пор решался чисто умозрительно. Новые открытия последних лет позволяют ставить его на почву реальных фактов, хотя многое еще остается спорным и неясным. К числу наиболее древних памятников, принадлежащих к домустьерским галечным культурам, относятся, по мнению ряда исследователей, местонахождения на западной окраине Восточной Сибири в районе г. Горно-Алтайска — Улалинка и на Дальнем Востоке — Филимошки и Усть-Ty на р. Зее и Кумары на Амуре. Это мнение не является общепринятым, подвергается сомнению или древность, приписываемая этим местонахождениям, или подлинность самих галечных находок как изделий древнего человека (см. часть II, гл. 1).

Раскопки обнажения на левом берегу р. Улалинки показали наличие здесь двух разновременных культурных слоев. Верхний слой связан с покровным суглинком, где на глубине 1,5—2 м от поверхности находились отдельные изделия из черного кремня, имеющие характерный позднепалеолитический облик. Ниже светлого лессовидного суглинка лежит мощный слой бурого суглинка, подстилаемый валунно-галечниковым (мореноподобным) горизонтом. По данным О. М. Адаменко, на контакте этих слоев и в нижней части бурого суглинка были рассеяны каменные изделия. О. М. Адаменко датирует этот комплекс второй половиной среднего плейстоцена, С. Л. Троицкий концом тазовского ледникового — началом казанцев-ского межледникового времени (Окладников А. П., 1972), А. М. Малолетко — верхнечетвертичным временем, возможно, его серединой (Малолетко А. М., 1972).

Позднее А. П. Окладников и Л. А. Рагозин (1978) на основании геологической ситуации и примитивности каменных изделий сочли возможным отнести Улалинку к плиоценовому времени. Проведенный палеомагнитный анализ отложений позволит установить возраст слоя, содержащего артефакты, в широких пределах — верхний плиоцен — нижний плейстоцен (Поспелова Г. А., Гнибиденко 3. Н., Окладников А. П., 1980).

Находки представлены преимущественно гальками желтовато-белого кварцита с аморфными плоскостями раскалывания. На многих расколотых гальках не видно сколько-нибудь отчетливо выраженного ударного бугорка или раковистого излома, поэтому о раскалывании галек при помощи удара в ряде случаев следует говорить с осторожностью. Вместе с тем в Улалинке найдены бесспорные, хотя и очень немногочисленные предметы. Это — прежде всего нуклеус со скошенной ударной площадкой и следами снятий на одной из сторон, не доходящими до конца гальки (рис. 64, 2). Присутствуют и настоящие чоппинги (Окладников А. П., 1972, рис. 4, 3), чопперы (рис. 64, 5) и грубые скребла, изготовленные из га лек с односторонне (там же, рис. 4, 4) и двусторонне (рис. 64, 1) обработанными лезвиями.

Следовательно, какова бы ни была точная геологическая датировка памятника, нет оснований не соглашаться с А. П. Окладниковым в том, что Улалинка представляет древнейший на территории Сибири из известных до настоящего времени памятник своеобразной галечной культуры, совершенно отличной от материалов алтайских мустьерских стоянок.

Сложнее обстоит дело с древнейшими памятниками Дальнего Востока. Из них наиболее выразительны материалы, собранные на бечевнпке левого берега Амура ниже с. Кумарского, по другим данным — в древнем галечнике, который перекрывается толщей супесей и суглинков мощностью 10—15 м. Из массивных галек изготовлены чопперы (рис. 64, 4), чоппинги, орудия с «носиком» (рис. 64,5), аморфные нуклеусы без подготовленных ударных площадок Характер края, с которого наносились сколы, свидетельствует, что такие нуклеусы могли служить скобелями. На рис. 64, 6 изображен чоппер из Филимо-шек, представляющий как бы прототип для изделий из Кумар.

Большая древность этой серип каменных изделий предполагается не только условиями залегания, но и формой изделий, примитивностью обработки и глубокой патиной поверхности снятий. Высказано предположение, что местонахождения этой галечной культуры могут быть отнесены к первой половине среднего плейстоцена, но вопрос еще далек от окончательного разрешения, как и хронологическое сопоставление находок в Кумарах и Филпмошках с ашельской культурой (Окладников А. П., Деревянко А. П., 1973а, б).

Исключительный интерес представляет находка ручного рубила у с. Богородского на бечевнике у подножия самой высокой (18—20 м) в этом месте террасы правого берега Амура, которая по геологическим данным относится к среднему плейстоцену. Орудие изготовлено из плотной и тяжелой изверженной породы черного цвета. Форма его сердцевидная, сечение — симметрично-выпуклое, края извилистые, обработанные короткими сколами с двух сторон. На фотографии отчетливо видна корка, покрывающая пятку, и часть плоскости. По форме и технике изготовления орудие представляет собой «классическое рубило, превосходный образец аббевилиенской техники» (Окладников А. П., 1979, с. 14).

В 1969 г. после образования Братского водохранилища на высоких террасах правого берега р. Ангары впервые обнаружены изделия раннепалеолитического облика. В дальнейшем разведки и сборы были продолжены. В настоящее время установлено три района находок: напротив устья р. Белой от с. Олонки до с. Буреть; на правом берегу нижнего течения р. Иды; на левом берегу нижнего течения р. Осы и прилежащем участке Ангары от с. Середкино до горы Игетей (Медведев Г. И., 1975). Каменные изделия встречаются или на вспаханной поверхности плоскогорий, или на пляжах, или в рыхлых толщах склонов. Последние имеют наибольшее значение, поскольку именно здесь может быть решен вопрос о геологическом возрасте находок. Так, слой в естественном обнажении речной террасы у горы Тарахай, в котором было найдено обработанное и патинизированное изделие, С. М. Цейтлин считает перигляциальным аллювием зарянского оледенения (Цейтлин С. М., 1975а, б). Но такие находки единичны.

Рассмотрим вкратце материал, происходящий из первого района местонахождения. По многим признакам местонахождения аналогичны, и каменный инвентарь, насчитывающий 373 экз., принимается за единый комплекс. Среди них выделено 70 нуклеусов, в составе которых Г. И. Медведев отмечает серию архаичных изделий, характеризующих процесс перехода от радиальной системы расщепления к параллельной (рис. 65, 6—8). Имеются дисковидные двусторонние, а также одноплощадочные и двуплощадочные нуклеусы. Два целых и 13 фрагментов пластин с сильно эродированной поверхностью отличаются большим разнообразием. Из 173 отщепов 45 имеют выраженные площадки и ударные бугорки. Среди орудий отмечаются чопперы и серия разнообразных скребел (рис. 65, 1, 2, 4, 5). Единичные остроконечники не выразительны и скорее также являются скреблами (рис. 65, 3).

Археологический возраст этого комплекса недостаточно ясен. Он обнаруживает, по словам Г. И. Медведева, разрозненные черты леваллуазской техники, «… отдельные четкие элементы ашело-мустьерских индустрий в морфологии» (Медведев Г. И., 1975, с. 16). Но, несмотря на такую расплывчатость датировки, значение находок чрезвычайно велико. Для некоторой части их возможен домустьерский возраст. Находки на Ангаре представляют также исключительную методическую ценность для поисков местонахождений раннего палеолита в районах водохранилищ, где затопление низких речных террас привело к размыву и распашке высоких склонов, ранее задернованных и облесенных.

В последние годы успешно изучаются памятники высоких террас в среднем течении Ангары (Ангаро-Окинская группа), где среди сборов выделяется комплекс находок, сопоставимый с древнейшими верхнеангарскими материалами (Волокитин А. В., 1982).

Таким образом, даже беглый обзор пока еще немногочисленных древнейших памятников на территории азиатской части СССР показывает несомненные успехи советской археологии в этой области.

Последующая мустьерская эпоха также изучена неравномерно. Если в Средней Азии это наиболее изученный этап палеолита, то в Сибири он представлен пока еще единичными, хотя и очень выразительными памятниками. В настоящее время в Средней Азии известно более 80 местонахождений с остатками мустьерской культуры. Наибольший интерес представляют пещерные стоянки — Тешик-Таш, Ходжакент, Обирахмат, Огзи-Кичик. Среди стоянок на открытом воздухе первостепенное значение имеют многослойные памятники Кульбулак и Кутурбулак; стоянка в отложениях галечника Кара-Бура; материалы, собранные на поверхности в Кайрак-Кумах и других местах; каменоломни-мастерские Капчигай, Учтут и т. д.

Изучение мустьерской эпохи в Средней Азии ведется 40 лет со времени открытия в 1938 г. замечательного грота Тешик-Таш, но до сих пор не выработано единой хронологической схемы. Исследование идет главным образом по линии установления культурной принадлежности стоянок или выявления фаций (технических вариантов). Еще в 1940 г.

  • A. П. Окладников отметил сходство инвентаря грота Тешик-Таш с ближневосточными леваллуа-мустьер-скими комплексами (Окладников А. И., 1940а). Открытая В. А. Рановым стоянка Кара-Бура полностью отличалась по своим материалам от Тешик-Таша и аналогичных ему памятников. Это позволило
  • B. А. Ранову высказать предположение о существовании в Средней Азии двук: групп мустье; леваллуа-мустьерской и мустье-соанской. Дальнейшие исследования показали, что первая группа не однородна и может быть подразделена на три фации, или технических варианта. Таким образом, согласно В. А. Ранову, мустье Средней Азии делится на четыре варианта: 1) леваллуа, куда входят Ходжакент, Джар-Кутан, Обирахмат, позднее был добавлен Кутурбулак; 2) леваллуа-мустье: Кайрак-Кумы, Капчигай, Тоссор, стоянки Ферганы; 3) мустье (горное или типичное) : Тешик-Таш, Семиганч, Огзи-Кичик; 4) му-стье-соан: Кара-Бура, Кухи-Пиез, Ак-Джар (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973).

Позднее М. Р. Касымов предложил еще один технический вариант — зубчатое мустье на основе материалов исследованной им стоянки Кульбулак (Касымов М. Р., 1972). Иначе подошел к решению проблемы Р. X. Сулейманов. Он разделил мустьерские стоянки Средней Азии по характеру индустрии на две большие группы, различающиеся по техническим традициям, приемам расщепления и набору орудий. К первой относится Кульбулак и Бозсу, ко второй, названной им обирахматской культурой, Тешик-Таш, Ходжакент, Ферганские стоянки, Кайрак-Кумы, Джар-Кутан, Обирахмат (Сулейманов Р. X., 1972). Вернемся к этому вопросу после рассмотрения конкретных материалов. Поскольку хронологическое расчленение мустьерских памятников Средней Азии пока еще не ясно, краткая характеристика их дается по территориальному признаку.

Остатки мустьерских стоянок известны в юго-западной Туркмении: в местности Каскыр-Булак (Волчий Ключ) и Джанурпа па Красноводском полуострове, а также на недавнем морском дне близ станции Кара-Тенгир. Отдельные изделия мустьерского времени встречены близ хр. Б. Балхан, неподалеку от Узбоя, около Джойрука, где они связаны, очевидно, с наиболее древними террасовыми уровнями. В этих пунктах найдены типичные мустьерские остроконечники и скребла из отщепов (Окладников А. П., 1951, с. 75, рис. 1; с. 84; 1956, с. 189—192, рис. 3). Далее, в равнинной части Средней Азии открыто мустьер-ское местонахождение Кызылнура I (Виноградов А. В., Мамедов Э., 1969) и пункт находок Бегар-сландаг, среди которых имеются и мустьерские изделия (Абрамова 3. А., Мандельштам А. М., 1977).

В центральном Копет-Даге известны два местонахождения, одно из которых, близ родника Томчису, В. А. Ранов считает возможным отнести к ашело-мустьерскому (позднеашельскому, а возможно, и более раннему) времени (Лузгин Б. К., Ранов В. А., 1966). Для более точного определения возраста материалов (всего 20 изделий) явно недостаточно.

Особенно богаты памятниками мустьерского времени, не только подъемными, но и стратифицированными, Узбекистан и Таджикистан.

Исключительное значение имеет грот Тешик-Таш в отрогах Гиссарского хребта, полностью раскопанный А. П. Окладниковым и получивший мировую известность благодаря остаткам захоронения мальчика-неандертальца. Пять культурных слоев грота насыщены щебнем и разделены глинистыми стерильными прослойками (рис. 66, 1). Материалы этих слоев первоначально- рассматривались как одновременные, типологически однообразные и датировались развитым мустье (Окладников А. П., 1949а). Затем нижние слои Тешик-Таша были отнесены к ран-немустьерскому времени, соответствующему, по А. П. Окладникову, рисс-вюрму, или вюрму I (Окладников А. П., 1966а, с. 45).

Каменный инвентарь Тешик-Таша, опубликованный суммарно, не позволяет расчленить его во времени. В пяти слоях собрано 2858 изделий, включающих 101 нуклеус и нуклевидных осколков, 2520 отщепов и осколков, 134 пластины, 94 орудия и 10 предметов, не поддающихся определению. Наиболее распространенным типом нуклеуса является грубодисковидный, с радиальным направлением скалывания, односторонний. Двусторонние дисковидные нуклеусы немногочисленны, но достаточно выразительны (рис. 66, 18). Имеются также нуклеусы треугольной формы, часть которых относится к одноплощадочным (рис. 66, 15). Большую часть сколов составляют нелеваллуазские отщепы с широкой ударной площадкой. Часть пластин может быть отнесена к леваллуазским (рис. 66, 25, 17).

Среди орудий хорошо представлены скребла (рис. 66, 9, 11, 12, 16), часть их могла использоваться в качестве рубящих орудий (Окладников А. П., 1949а, с. 46; Movius Н., 1953, с. 34). Остроконечники значительно менее многочисленны (рис. 66, 6); ряд обломков, отнесенных к остроконечникам, может быть в равной степени обломками ножей (рис. 66, 7, 10); другие, согласно определению Ф. Борда, могут рассматриваться как конвергентные скребла (Bordes F., 1955). К таким изделиям, видимо, относится скребло на рис. 66, 9. Для остроконечников характерна тщательная ретушь, выравнивающая край орудия, и, следовательно, это скорее мустьерские остроконечники, чем леваллуазские. Хорошо представлены пластины с ретушью — ножи (рис. 66, 4, 5, 14). Найдено также изделие с резцовыми сколами (рис. 66, 8) и типичный чоппер из плоской гальки (МАЭ, колл. 4727/22). Ф. Борд считает Тешик-Таш крайним вариантом мустье Кина и Ферраси. В. А. Ранов оспаривал это положение (Ранов В. А., 1965, с. 49), хотя впоследствии признал, что Тешик-Таш более мусть-ерский, чем леваллуазский, памятник по сравнению, например, с Кайрак-Кумами и Обирахматом (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973, с. 15—16).

Фауну Тешик-Таша и других мустьерских стоянок, где она сохранилась, целесообразно во избежание повторений рассмотреть в конце главы, поскольку на территории Средней Азии и Алтае-Саянской горной области фаунистические остатки являются единственным источником для суждений о хозяйстве мусть-ерцев.

К инвентарю Тешик-Таша, видимо, близки материалы пещеры Аман-Кутан, которая находится в 45 км к югу от Самарканда. Она исследовалась ряд лет, дала обильные фаунистические остатки и сравнительно незначительный набор каменных изделий. Отмечены дисковидные и протопризматические нуклеусы, отщепы и пластины с ретушью, в том числе зубчатые, единичные скребла и остроконечники, а также скребки (Лев Д. Н., 1949, 1960).

Исследуемый в последние годы В. А. Рановым пещерный памятник Огзи-Кичик отнесен им к той же фации мустье (горное мустье), что и Тешик-Таш. Это карстовая пещера, расположенная в 20 км северо-восточнее пос. Дангара в юго-западных отрогах Вахшского хребта. Устье пещеры опирается на небольшой останец прибортовой части 11-метровой террасы, которая ниже по долине сухого сая коррелируется с раннедушанбинской (?) террасой сая Чакир-булак. Серия раскопов общей площадью 200 кв. м, заложенных на площадке у входа в пещеру, вскрыла четырехметровую толщу щебнистых склоновых суглинков, в которых содержится несколько культурных горизонтов, видимо, сильно размытых и поэтому трудно выделяемых. В одном из раскопов обнаружен непотревоженный культурный слой мощностью до 1 м. Он состоит из больших кострищ, промежутки между которыми забиты обломками панцирей и костей степной черепахи со следами обжига. В этом слое п ниже собрана богатейшая коллекция каменных изделий, изготовленных из гальки разнообразного состава. Нуклеусов очень мало, они представлены сильно сработанными небольшими дисками, двусторонне-выпуклыми, иногда плоско-выпуклыми. Имеются и одно-двуплощадочные нуклеусы (рис. 67, 19) порой с торцовым принципом скалывания. Много небольших и невыразительных отщепов и обломков. Форма большей части пластин и крупных отщепов изменена вторичной обработкой. По разнообразию и совершенству орудий Огзи-Кичик занимает первое место среди мустьерских памятников Средней Азии (Ранов В. А., 1975; 1980).

При знакомстве с коллекцией поражает массивность пластин, орудия из пластин необычайно толстые, пластины изогнуты в профиль и конец часто направлен внутрь. Наиболее многочисленны остроконечники и острия, часто из достаточно крупных пластин, длиной до 10 см (рис. 67, 1, 4). Обработаны они чаще всего краевой ретушью, но имеются экземпляры с обработкой всей выпуклой дорсальной стороны. Представлена серия коротких (4,5—7 см длиной) остроконечников (или конвергентных скребел), а также орудий с более тупым концом, напоминающих по обработке килевидные скребки (рис. 67, 3, 6). Некоторые изделия напоминают лимасы. Значительную группу составляют пластины с высокими ретушированными краями — ножи и скребла, типологически не расчленные (рис. 67, 2, 7) и более плоские пластины с ретушированными краями (рис. 67, 5, 14—16, 22), иногда мелкие и тщательно обработанные (рис. 67, 8, 9). Имеются скребла и из отщепов (рис. 67, 10, 12, 13, 17, 18, 20, 21). Представлены выемчатые и зубчатые орудия, единичные изделия с резцовым сколом, скребки (рис. 67, 11). «Наряду с широким распространением леваллуазской техники прослеживается и зарождение верхнепалеолитических приемов. Однако в целом индустрия Огзи-Кичи-ка еще целиком находится в рамках развитого (позднего, но не финального) мустье» (Путеводитель…, 1977, с. 27).

Полностью принимая датировку, необходимо остановиться на вопросе так называемой «мезолитической примеси». В составе инвентаря привлекает внимание, хотя и немногочисленная, группа изделий, изготовленных из кремня хорошего качества. Она включает мелкие нуклеусы почти конической формы, мелкие пластинки, иногда правильной огранки, тонкие острия, имеющие порой противолежащую, далеко заходящую ретушь, провертки, боковые резцы. Первоначальное предположение о переотложенности материала и в особенности полученная для «черепахового слоя» радиоуглеродная дата 15700±960 лет (ЛЕ—1050) позволили говорить, что кострища и культурные слои соответствуют мезолитической стоянке, а мустьерские изделия перенесены на площадку перед пещерой с более высоких уровней (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973, с. 79).

Вместе с тем упоминается мнение В. П. Любина и Г. П. Григорьева, что изделия, выделенные как более иоздние, могут встретиться и в мустьерской коллекции. Не оспаривая последнего утверждения, хотя разница двух, очень неравноценных количественно комплексов визуально ощутима и нет объяснения для даты, которая и для мезолита неприемлема, можно предложить еще один вариант решения огзикичик-ской загадки. Судя по стратиграфическим разрезам, мустьерцы жили на узкой площадке, прилепившейся к скале и имеющей крутопадающий к руслу лога склон. По этому склону могло происходить непрерывное сползание материала. К моменту прихода людей другой культуры мустьерский слой был обнажен. Взятый на анализ уголь к тому же, как отмечено, плохого качества, мог происходить из смешанных очагов. Изделия позднего времени, сползая по склону и по многочисленным ходам землеройных животных, могли внедриться в мустьерский слой. Естественно, что это предположение нуждается в строгом планиграфическом анализе всех культурных остатков.

Из пещерных памятников следует остановиться еще на гроте Обирахмат. Он находится в 100 км к северо-востоку от г. Ташкента в Чаткальском хребте Западного Тянь-Шаня. Ниша обширного грота, как и в Тешик-Таше, открыта на юг. По данным В. А. Ра-нова и С. А. Несмеянова (1973, с. 98), щебнистая толща, наполняющая грот и содержащая изделия финального мустье, соответствует концу позднеташкентской и самому началу голодностепной эпох.

Памятник многослойный. Р. X. Сулейманов выделяет в 10-метровой толще пещерных отложений 21 стратиграфический слой, между которыми нет стерильных прослоек (Сулейманов Р. X., 1972). Пять нижних слоев и три верхних могут быть исключены из рассмотрения из-за малого количества и в ряде случаев смешанного материала. Сведений о количестве расщепленного камня и его распределении по слоям IV—XVI нет. Судя по описаниям и рисункам, нет и значительной разницы между формами нуклеусов и орудий для каждого слоя, поэтому описание каменного инвентаря может быть дано суммарно. Дисковидные нуклеусы единичны, иногда предельно сработаны (рис. 68, 6), встречаются нуклеусы левал-луазские (рис. 68, 15, 16), но подавляющее большинство составляют нуклеусы призматические (рис. 68, 14) (некоторые исследователи называют их левал-луазскими для получения пластин). В соответствии с ними наиболее многочисленная и характерная серия орудий — пластины длиной 7 —10 см с ретушированными краями, иногда, особенно в верхних слоях, ретушь расположена по краю с вентральной стороны (рис. 68, 2, 9, 10). Иногда края сходятся, но Р. X. Сулейманов предостерегает от признания таких изделий остроконечниками, хотя и типичные остроконечники тоже встречаются (рис. 68, 3, 4). По словам Р. X. Сулейманова, характернейшими типами инвентаря Оби-рахмата, определяющими индивидуальный облик этой культуры, являются струги, скобели, резцы. Струги и скобели временами трудно типологически различимы — это пластины и отщепы с подтеской дистального, а иногда и проксимального конца с вентральной стороны (рис. 68, 7). Большую группу составляют комбинированные орудия (рис. 68, 1, 8, 11, 13), сочетающие элементы струга или скобеля с резцом или струга и скобеля. Среди скребел, наряду с очень выразительными орудиями (рис. 68, 5) встречаются грубые изделия из сработанных дисковидных нуклеусов или осколков с двустороннеобработанным краем, которые Р. X. Сулейманов называет скреблами тешик-ташского типа. К числу таких скребел он относит и нуклеус, представленный на рис. 68, 15. Немногочисленны ножи из отщепов (рис. 68, 12), выемчатозубчатые орудия, концевые скребки (рис. 68, 17). Можно согласиться с Р. X. Сулеймановым, что выросшая на основе инвентаря тешик-ташского типа индустрия Обирахмата включает позднепалеолитические элементы.

Подвергнутый анализу костный материал из Обирахмата дал следующие определения абсолютного возраста по неравновесному урану: 125±16 тыс. лет и 44±1 тыс. лет (Чердынцев В. В., 1969, с. 290). На основании радиоуглеродных датировок развитого мустье на Ближнем и Среднем Востоке вторая дата представляется близкой к действительности (Ранее В. А. и др., 1976, с. 16—17).

Из памятников открытого типа в Южном Таджикистане в долине р. Вахш важное значение имеют два, по-видимому, сходных между собой: Кара-Бура и Ак-Джар. Возвышенность Кара-Бура у пос. Джи-ликуль представляет собой серию останцов пятой террасы левого берега Вахша. Останцы сложены песчаниками и глинами кулябской свиты, перекрытыми мощной толщей галечника. Основная масса каменных изделий встречена в галечных шлейфах на склонах останцов и находится в переотложенном состоянии, хотя, как полагают, изделия перенесены на небольшое расстояние. Ряд геологов и археологов, в том числе С. А. Несмеянов и А. П. Окладников, считают галечники, содержащие мустьерские материалы, древним аллювием Вахша, который накапливается в конце илякского этапа, вероятно, одновременно с изготовлением орудий. Эту датировку склонен признать и В. А. Ранов, полагающий, однако, что имеет право на существование мнение об элювиально-пролювиальном характере галечников (Ранов В. А., 1965, с. 53—54; Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973, с. 74-75).

В. А. Ранов отмечает три главные особенности каменного инвентаря Кара-Буры, которые делают его уникальным для палеолита Средней Азии: а) неле-валлуазский характер скалывания, б) мустьерский характер обработки орудий, в) наличие большого числа галечных орудий, что сближает Кара-Буру с соанской и другими галечными культурами. Изучено свыше 5000 изделий, большую половину которых составляют мелкие заготовки длиной до 5 см, что в общем несвойственно среднеазиатскому мустье. Среди нуклеусов преобладают дисковидные односторонние (рис. 69, 11), значительно меньше протопрпз-матических и дисковидных двусторонних. Нуклеусов леваллуа не отмечено, но имеются леваллуазские от-щепы (рис. 69, 12). Орудий немного. Остроконечники отличаются тщательной обработкой (рис. 69, 1, 2, 5, 8), настоящих скребел мало (рис. 69, 6, 7, 10, 14, 15), но широко представлены скребловидные орудия — пластины и отщепы с частичной краевой ретушью. Галечные орудия — чопперы и особенно чоппинги (рис. 69, 9, 13) — наиболее многочисленная категория (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973, с. 16—17).

Серия мустьерских местонахождений открытого типа известна в бассейне р. Сырдарьи. Из них особенно интересны материалы Кайрак-Кумов — области распространения барханных песков па левом берегу р. Сырдарьи между Наукатом и Ленинабадом (Западная Фергана), в настоящее время занятой водохранилищем. Каменные изделия собраны в 31 пункте на поверхности аллювиального галечника, главным образом останцов двух голодностепных террас (Окладников А. П., 1958; Латвийский Б. А., Окладников А. П., Ранов В. А., 1962). Среди нуклеусов преобладают дисковидные, встречаются одно- и двуплощадочные. Среди дисковидных больше двуплощадочных чечевицеобразных. Преобладают леваллуазские заготовки — тонкие пластины правильных очертаний, часто с фа-сетированными ударными площадками типа «треуголки». Из орудий отмечено значительное количество остроконечников, среди которых выделяются леваллуазские, асимметричные. Скребла изготовлены как из пластин, так и из отщепов, среди них наиболее многочисленны боковые с прямым и выпуклым краем, а также двойные с прямыми краями. В отношении датировки кайрак-кумского комплекса пли комплексов нет единодушия. По-видимому, наиболее правильно считать его ранним леваллуа-мустьерским. К той же фации леваллуа-мустье В. А. Ранов относит стоянки в районе г. Ферганы, хотя леваллуазскпй характер, по его мнению, выражен менее четко, чем в Кайрак-Кумах (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973).

Из стоянок на открытом воздухе с сохранившимися культурными слоями следует упомянуть две — обе на территории Узбекистана — Кульбулак и Кутурбулак. Стоянка Кульбулак находится на правом берегу р. Ангрен, в 5 км к северо-западу от пос. Аблык. Многолетние раскопки этой стоянки М. Р. Касымовым опубликованы пока лишь в предварительной форме, но уже сейчас можно говорить о своеобразном характере этого памятника (Насымов М. Р., 1972). Здесь выявлена девять культурных слоев, из которых три верхние отнесены М. Р. Касымовым к позднему палеолиту, следующие пять к мустьерскому времени и нижний слой к позднему ашелю. Последний залегает в лессе на глубине 6,9—7,4 м и вскрыт на площади 6 кв. м (рис. 70, 25). Здесь найдено 60 изделий из кремня и кремнистого сланца, не окатанных и имеющих различную степень патинизации. Среди нуклеусов отмечен крупный дисковидный. Среди отщепов преобладают крупные с широкой гладкой ударной площадкой, расположенной под тупым углом к вентральной стороне. Встречаются грубо обработанные орудия из массивных коротких отщепов.

Пачка мустьерских слоев расположена в толще озерных и грубо обломочных отложений мощностью 1,3 м на глубине 90 см от поверхности. Материал, состоящий из 8300 предметов, в целом однороден и представляется весьма своеобразным. Характерно обилие массивных укороченных отщепов различной формы, леваллуазская примесь незначительна (рис. 70, 17, 21). Наиболее широко среди нуклеусов представлены дисковидные (рис. 70, 23), иногда сработанные до предела. Среди орудий преобладают скребловпдные, много зубчатых и выемчатых с крупной ретушью. Характерно наличие скребел, простых боковых (рис. 70, 11), поперечных (рис. 70, 19), конвергентных (рис. 70, 22). Последнее может быть и остроконечником. Типичный мустьерский остроконечник представлен па рис. 70. 10. Встречаются и остроконечные орудия (рис 70. 9) Зубчато-выемчатые формы наиболее типичны (рпс. 70, 14,16—18, 20). Отмечены комбинированные орудия (рис. 70, 13), концевые скребки (рис. 70, 15). резец (рис. 70, 12). Необходимо особо отметить находку двусторонне обработанного орудия-ру-бпльца (рис. 70, 24) \ В целом инвентарь Кульбула-ка не находит себе аналогий на территории Средней Азии и может быть выделен в особую фацию зубчатого мустье (Касымов М. Р., 1972). Р. X. Сулейманов сопоставляет с Кульбулаком стоянку Бозсу, хронологически более позднюю и более развитую. К сожалению, эта стоянка не опубликована, известно только, что материал ее переотложен и находился в нечетких геологических условиях.

Многослойная мустьерская стоянка Кутурбулак находится в 100 км к юго-западу от Самарканда недалеко от кишлака Чархин. Она приручена к покровной толще позднеташкентской террасы Зарафшана. Здесь вскрыто пять культурных горизонтов, связанных с низами различных по литологическому составу слоев, причем во втором и третьем горизонтах обнаружены очажные пятна и зольные прослойки.

Для изготовления каменных орудий использовались кварцитовая и диоритовая галька, а также кремень из выходов, находящихся в 3—5 км к югу от стоянки. Каменный инвентарь описан суммарно, хотя отмечено, что архаичных по технике обработки орудий количественно больше в нижних слоях, чем в верхних. Среди нуклеусов преобладают дисковидные, значительно реже встречаются одно- и двуплощадочные. Имеются леваллуазские отщепы. Большая часть пластин правильной формы и огранки. Очень высок процент орудий, группы типов которых подсчитаны от общего количества не орудий, а всего расщепленного камня. Наиболее многочисленны выемчатые орудия (11,5%) и отщепы с ретушью (10,1%). Нуклевидные орудия, точнее не определенные, составляют 6%, скребла с прямыми, выпуклыми, вогнутыми, двойными лезвиями — 3.4%, пластины с ретушью — 3,2%, остроконечники — 1,6%, ножевидные орудия—1,2%, галечные 0,8 и фрагменты галечных—2,2% (Ташкенбаев Н.Х., 1975). Неясно, что имелось в виду под нуклевидны-мп и ножевидными орудиями, судя по рисункам, это могут быть скребла на пластинах, процент которых соответственно повышается.

Из мустьерских памятников Киргизии следует упомянуть стоянки Тоссор и Георгиевский Бугор. Материал Тоссора находится в переотложенном состоянии и, по свидетельству В. А. Ранова, относится к финальному мустье пли самым ранним этапам верхнего палеолита (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973, с. 100—101). Георгиевский Бугор относится к раннеголодностепному времени, т. е. началу верхнего плейстоцена. Инвентарь его имеет нелеваллуазский облик (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973, с. 103).

На территории Южного Казахстана наибольший интерес представляет стратифицированная многослойная стоянка Карасу (им. Ч. Ч. Валиханова), вскрытая на большой площади (Алпысбаев X. А., 1960; 1979). Она находится в 143 км к северу от г. Чимкента на правом берегу р. Арыстанды и залегает в отложениях террасы высотой 9—12 м над уровнем реки. Терраса эта обозначается здесь как третья надпойменная и сопоставляется с ташкентской террасой (Алпысбаев X. А., Костенко Н. Н., 1968).

На глубине 2,5 — 7 м от поверхности террасы в слое желтовато-серого суглинка, иногда называемого лессом, обнаружено пять культурных слоев, в которых, за исключением верхнего, находились кострища и очажные пятна, а также фаунистические остатки в виде костей лошади, оленя, сайги и бизона. Результаты споро-пыльцевого анализа свидетельствуют, по А. В. Вислогузовой, что в эпоху накопления (стоянка лессов) район характеризовался открытым ландшафтом со степной растительностью. Лессы датируются второй половиной среднего плейстоцена — Q215 (Вислогузова А. В., 1961), но, как полагают В. А. Ранов и

С. А. Несмеянов, возможно лессы имеют характер покровной толщи, отлагавшейся уже в верхнеплейстоценовое время, о чем свидетельствует и археологический материал, самый ранний возраст которого, по их мнению, финальное мустье, причем не исключен и более поздний возраст (Ранов В. А., Несмеянов С. А., 1973, с. 105). По мнению X. А. Алпысбаева, верхний слой относится к позднему палеолиту, нижние слои — мустьерские, без дальнейшего уточнения (Алпысбаев X. А., 1979, с. 176). В непонятной связи упоминается радиоуглеродная дата 80 000+        (Алпыс

баев X. А. 1979, с. 173.)

Материал описан по слоям суммарно. Интересно отметить, что во всех слоях применялось одинаковое сырье — халцедоновые желваки, коренные выходы которых находятся в 1 км от стоянки. В верхнем слое из собранных более чем 3000 «сколов» и «незаконченных орудий» упомянуто 25 нуклеусов, большая часть которых, по-видимому, двусторонние дисковидные, пять нуклевидных и пять рубящих орудий, возможно чоппингов; 10 пластин неправильных очертаний и 15 отщепов со следами ступенчатой ретуши. Основания, на которых этот инвентарь относится к позднему палеолиту, специально не оговариваются. Отличие его от инвентаря нижележащих слоев состоит в находке единичных нуклеусов «примитивного призматического облика» и отсутствии таких позднепалеолитических форм, как скребки и резцы, представленных в мустьерских слоях. Характер культурных остатков свидетельствует, что здесь была мастерская, которая по времени, видимо, недалеко отстоит от нижележащих стоянок-мастерских.

Для второго слоя указано только общее количество находок — более 5000, не считая множества мелких чешуек. Большинство нуклеусов — дисковидной формы, «с хорошо выраженными плоскостями ударных площадок» (Алпысбаев X. А., 1979, с. 161). Наряду с крупными рубящими орудиями встречены мустьерские остроконечники, мелкие скребла, скребки и резцы. В числе орудий из третьего слоя упоминаются также два миниатюрных ручных рубила, хотя о них далее сказано, что «эта форма встречается и в верхнем палеолите» (Алпысбаев X. А., 1979, с. 175). В четвертом слое среди прочих изделий упоминается 150 отбойников, что, возможно, является опечаткой.

Очевидно, что без дальнейшего углубленного анализа материалов стоянки в настоящее время невозможно сделать окончательные выводы о ее возрасте. Если, исходя из археологических материалов, условно допустим позднемустьерский возраст, то геологическая датировка; должна быть пересмотрена.

Мустьерские культуры Сары-Арка очень суммарно охарактеризованы А. Г. Медоевым как сочетание типичных мустьерских орудий и образцов «развитого» леваллуа с многочисленными отщепами, часто клек-тонского типа (признаки выделения их из ашельских комплексов не ясны). О нуклеусах упоминается, что они меньших размеров, чем ашельские, имеются дисковидные односторонние, а также одноплощадочные треугольной и четырехугольной форм. Из орудий отмечены остроконечники и скребла (Медоев А. Г., 1964, с. 94). Стоянка мастерская у юго-западных склонов гор Хантау (юго-западное Прибалхашье) доставила крупнейший в Казахстане комплекс «мустье с ашельской традицией фации леваллуа» (Медоев А. Г., 1970, с. 213—214, рис. 7, 8).

В Центральном Казахстане М. Н. Клапчук отмечает несколько местонахождений мустьерского времени, из которых интересны стоянки Батпак 8 и стоянка-мастерская Батпак 12 в верховьях р. Ишим в 80 км севернее Караганды (Клапчук М. Н., 1966, 1969). На местонахождении Музбель (правый берег р. Сарысу в ее среднем течении) представлен инвентарь, изготовленный из галек микрокварцита и кварцевого песчаника. Наряду с нуклеусами — диско-видными, односторонними и двусторонними, одпопло-щадочными и двуплощадочными — представлено значительное число галечных орудий, в том числе типичные чопперы и чоппинги. Орудия из крупного плоского отщепа, определенное М. Н. Клапчуком как струг, скорее всего является скреблом. М. Н. Клапчук сопоставляет это местонахождение со стоянкой Кара-Бура на юге Таджикистана (Клапчук М. Н., 1970а), хотя соотношение чопперов и чоппингов здесь иное и не исключено, что стоянка тяготеет к сибирскому палеолиту. В связи с этим необходимо упомянуть местонахождение Передержка 1—2 также на р. Сарысу. Здесь в двух скоплениях собрано свыше 2 тыс. изделий, имеющих смешанный характер. Среди нуклеусов отмечены дисковидные, вееровидный, конические и двуплощадочные двусторонние. В большом числе собраны массивные широкие пластины и их сечения. Из орудий упоминаются лишь пластины с зубчатой ретушью и изделия, которые М. Н. Клапчук называет монофасами (возможно, скребла). Реберчатые пластины и концевой скребок имеют позднепалеолитический облик (Клапчук М. Н., 1969). Возможно, Передержка представляет собой мастерскую переходного от мустье к позднему палеолиту времени, когда еще сильны ле-валлуазские традиции. Характерные черты сибирского палеолита выступают здесь достаточно явно.

Ряд мустьерских местонахождений открыт в Восточном Казахстане в верховьях Иртыша и па его правобережных притоках Нарым и Бухтарма. Особенно интересны сборы около аула Канай и у пос. Свинчатка (Черников С. С., 1951; 1956; Крылова А. А., 1959). Возможно, небольшой мустьерский комплекс, не выделенный исследователями из позднепалеолитического материала, имеется и на стоянке Пещера (Гохман И. И., 1957).

Древние памятники обнаружены акже па Алтае, в отрогах Кузнецк^’ Алатау в Хакасии и в Саянах в Туве. Это не только единичные находки пластин мустьерского облика у ст. Бобково и у пос. Борцовка, не только сборы архаичных изделий в Туэктинской долине и в долине Саглы, не только переотложенный материал, расщепленный в леваллуазской технике на р. Урсул у дер. Нижний Тюмечин, но и стратифицированные стоянки, такие как Усть-Канская и Страшная, давшие выразительные и своеобразные комплексы фауны и каменного инвентаря, а также недавно открытые Двуглазка и Денисова пещера, исследование которых только начато.

Усть-Канская вошла в литературу как пещера, хотя это, несомненно, грот, обширный и сухой, длиной 17 м и шириной около 12 м. Он находится на высоте 52 м над уровнем р. Чарыш,’ в ее верховьях, в 14 км к востоку от с. Усть-Кан. Стратиграфия отложений не прослежена, указано лишь, что слой, содержащий культурные остатки, имел мощность до 1,75 м у входа и что его подстилал слой глины. В отношении датировки культурного слоя его исследователь С. И. Руденко отметил лишь, что стоянку можно датировать теплой фазой, предшествующей последнему оледенению .Алтая (Руденко С. И., 1960, с. 125). Анализ каменного инвентаря, проделанный Н. К. Анисюткиным и С. Н. Астаховым, показал, что комплекс Усть-Канской относится к мустье леваллуазской фации с обилием скребел, среди которых преобладают простые боковые с выпуклым лезвием и поперечные (Анисюткин Н. К., Астахов С. Н., 1970). Нуклеусы здесь леваллуазские дисковидные, многоплощадочные, грубопризматические (рис. 71, 9). Леваллуазские сколы представлены отщепами и пластинами с подправленными (главным образом, фасетированными) ударными площадками (рис. 71, 1, 10). Из орудий, помимо скребел (рис. 71, 6, 12), отмечены остроконечники (рис. 71, 4) и остроконечные орудия (рис. 71, 8), скребки (рис. 71, 7), крупные пластины (рис. 71, 2), и пластинчатые отщепы с краевой ретушью. Крупная пластина с подтеской (рис. 71, 3) и угловой резец (рис. 71, 11) полностью аналогичны орудиям пз позднепалеолитической стоянки Кокорево I па Енисее. Неясно отношение к мустьерскому комплексу двустороннеоб-работанного листовидного наконечника (рис. 71, 5) с заметной заглажеппостью граней и фасеток. Возможно, он принадлежит к более позднему комплексу, который выделяется в мустьерской коллекции.

Пещера Страшная расположена в среднем течении р. Ини (бассейн р. Чарыша) на юго-западе Алтая. Она представляет собой узкий ход шириной 2—3 м с расширением в дальней части. Общая длина пещеры 20 м. Перед нею находится широкая площадка па высоте 40 м от уровня современной поймы. Раскоп, заложенный во входной части пещеры, пройден до глубины 10 м. В результате размывания культурного слоя все остатки деятельности человека оказались переотложенными. Расщепленный палеолитический кремень залегал на глубине от 1,2 до 6,2 м. Эта пятиметровая толща разделена на горизонты толщиною 20 см, по всей видимости, горизонты взятия, поскольку они не согласуются с литологическими слоями. Вместе с тем существуют расхождения в цифрах глубин между данными стратиграфии и обозначения слоев на фаунистической таблице. Каменный инвентарь имеет отчетливо леваллуазский облик (рис. 71, 13—15). Представлена целая серия леваллуазс