Раннеземледельческая эпоха — истоки цивилизации

Археологические открытия, сделанные после второй мировой войны сначала в Старом Свете, а в последние десятилетия и в Америке, убедительно пока­зали, что исходным пластом первых цивилизаций были раннеземледельческие культуры, само формирование которых ознаменовало начало кардинальных перемен в хозяйстве и культуре первобытной эпохи. Далеко не случайно то обстоятельство, что именно в зоне распространения древнейших оседлозем­ледельческих или земледельческо-скотоводческих культур мы находим и первые цивилизации. Переход к земледельческо-скотоводческой экономике, когда сокращается необходимое рабочее время и резко повышается обществен­ное благосостояние, положил начало цепной реакции совершенствования домашних производств, которое в конечном итоге привело к отделению ре­месла от земледелия, что коренным образом изменило структуру экономи­ческого базиса древних обществ. Во многих других сферах деятельности, от выработки культурных эталонов до идеологических инноваций, в ранне­земледельческих комплексах могут быть прослежены прямые истоки циви­лизации. Однако этот процесс отнюдь не был автоматическим. Далеко не повсеместно развитие раннеземледельческих обществ нашло завершение в быстром и самостоятельном формировании первых цивилизаций. Для более подробного рассмотрения этого процесса необходимо дать краткий обзор древнейших очагов раннеземледельческих культур, устанавливаемых архео­логией.

Предпосылки формирования данных типов обществ и их хозяйственной основы освещены достаточно полно в ряде специальных работ (Массон, 1971в, с. 133 — 140; Braidwood, 1973; Mellaart, 1975). Переход к экономике, осно­ванной на производстве продуктов питания, был обусловлен как благопри­ятными природными условиями, сложившимися в ряде регионов, так и, что имело первостепенное значение, факторами, возникающими в среде самого человеческого общества. К числу факторов социальной группы относятся: достаточно высокий уровень техники; наличие высокоразвитой экономики, ориентированной на присвоение имеющихся в природе продуктов питания; зачатки положительных знаний; значительная плотность населения, затруд­нявшая расширение территории, на которой природные ресурсы эксплуати­ровались традиционными методами. Природные условия в данном случае можно рассматривать в двух аспектах: как благоприятствующие возникнове­нию новых способов получения продуктов питания и как способствующие наибольшему развитию земледелия и скотоводства. Эти аспекты соответ­ствуют двум различным этапам развития экономики нового типа: ее зарож­дению и окончательному торжеству. На первом этапе главную роль играло наличие исходных диких форм культивируемых растений и домашних жи­вотных. Затем на первый план выступает экологическая ситуация, благопри­ятствующая максимальному эффекту новых форм хозяйственной деятель­ности, когда вырабатываются их особые типы с разной производительностью.

При всех успехах археологии Нового Света и Дальнего Востока основной объем информации, позволяющей достаточно разносторонне характеризовать процесс формирования раннеземледельческих культур, по-прежнему нам доставляет Ближний Восток и некоторые примыкающие к нему области (Массон, 1982б; Masson, 1983a). Для Передней Азии можно говорить в настоя­щее время о трех основных центрах формирования и развития раннеземле­дельческих культур.

Особый центр, или культурную зону, образовывали на Ближнем Востоке иордано-палестинские комплексы, для которых общей чертой было их фор­мирование на основе натуфийского мезолита. Наиболее известным и наиболее ярким памятником является докерамический Иерихон, хотя полученные на нем археологические материалы опубликованы в малой степени (Kenyon, 1959, 1960b; Массон, 1964б, с. 72—81). К северу от Мертвого моря, в долине р. Иордан расположен холм Телль-эс-Султан, представляющий собой руины упоминаемого в Библии города Иерихона. Однако Телль-эс-Султан содержит не только остатки поселения II тыс. до н. э., стены которого, по преданию, рухнули от звуков труб осаждавших его войск. Систематические раскопки открыли здесь целый ряд последовательных наслоений VIII —VII тыс. до н. э., объединяемых в два комплекса — докерамический неолит А и доке­рамический неолит Б. Их подстилают руины стойбища натуфийской общины, и материалы рисуют прямой генезис местной культуры на основе этих мезо­литических традиций. Поселение поры докерамического неолита А (VIII тыс. до н. э.) занимало площадь около 4 га и было окружено обводной стеной, сложенной из камня. Неоднократно перестраивающаяся эта стена имеет толщину 1.6 м и местами сохранилась на высоту 4 м. Около стены находилась и круглая башня диаметром 7 м и высотой 8 м. Сама башня была сложена из камня, наверх вела ступенчатая лестница. Однако, судя по всему, это не башня крепостной стены, а сооружение особого назначения, выполнявшее многие функции, в том числе наблюдение за окрестностями, откуда можно было ожидать вражеского нападения. За стеной располагались дома, постро­енные из сырцового кирпича, еще не изготовлявшегося в специальных фор­мах. Одна сторона кирпича была плоской, а другая овальной. Примечателен не только строительный материал, но и сами дома первого этапа иерихонской культуры. Они имеют в плане форму круга или овала, причем в ряде случаев представляют собой полуземлянки, поскольку от входа внутрь дома ведут понижающиеся ступени или просто наклонный спуск. Несомненно, эта архаическая форма глинобитных домов происходит от овальных полуземля­нок и хижин мезолитического периода. Камень заменили кирпичи, сформо­ванные из глины с примесью соломы, но план жилищ остался прежним. Усопших погребали в пределах поселения под полами жилищ. Отсутствие у некоторых погребенных черепов говорит о существовании обычая помещать их в особое место, что представлено в материалах докерамического неолита Б.

Кремневая индустрия Иерихона, генетически восходящая к натуфийскому мезолиту, характерна именно для охотничьего хозяйства. Здесь мы видим многочисленные наконечники стрел небольшой величины и с миниатюрным черешком. Вместе с тем показательно, что геометрические орудия отсут­ствуют. Довольно часто встречаются и разнообразные резцы, употребляв­шиеся при обработке дерева и разделке шкур. Распространены также сверла и проколки, но практически отсутствуют скребки. Вероятно, роль скоблящих орудий выполняли какие-либо некремневые изделия. С земледелием, по-видимому, связаны грубые мотыги и многочисленные вкладыши от серпов, для которых употреблялись пластины, часто имевшие на поздней фазе зуб­чатую ретушь. Наряду с кремнем нередко используется обсидиан. Изучение отпечатков зерен в сырцовых строениях Иерихона А показало, что здесь представлены ячмень и пшеница-однозернянка (Hopf, 1969). Исходные дикорастущие формы этих зерновых представлены в Палестине, и, скорее всего, именно они были одним из источников благосостояния натуфийских племен. Иерихон А с его прочной оседлостью и развитым строительным делом уже полностью раннеземледельческое поселение.

Дальнейший прогресс происходит в период докерамического неолита Б (VII тыс. до н. э.). Большинство западных исследователей вслед за К. Кеньон предполагают, что здесь имел место полный перерыв традиций и что население поры Иерихона А, удалившееся неизвестно куда, заменили некие пришельцы с севера. О таком полном разрыве едва ли приходится говорить, особенно учитывая сохранение преемственности в погребальных обрядах. Правда, распространившаяся в пору Иерихона Б пшеница-однозернянка не имеет прототипов в местной флоре, но она могла попасть с севера как с при­шельцами, так и в результате культурных контактов. Из новых черт прогрес­сивного развития примечательны успехи в области домостроительства.

Строения приобретают прямоугольный план, более соответствующий тем возможностям, которые предоставляла сырцовая архитектура. Основным типом жилого строения теперь является крупная прямоугольная комната размером 6.5X4 или 7X3 м. Около таких комнат теснятся небольшие кле­тушки, игравшие роль хозяйственных складов и закромов. Между домами располагались небольшие дворики, где происходило приготовление пищи, поскольку именно здесь встречены очаги и толстые слои золы. Пол жилых помещений покрыт известковой штукатуркой, часто окрашенной в красный или кремовый цвет. В одном случае на полу даже отмечены остатки несложной росписи в виде ветви растения. В разные цвета окрашивались стены: до метровой высоты, видимо, шла красная панель, а выше стены были кремового цвета. Под полами помещений в ряде случаев были найдены черепа, распо­ложенные иногда в определенном порядке. На лицевую часть некоторых черепов надета глиняная маска, воспроизводившая лепку мягких тканей. Вставленные в глазницы раковины каури дополняли впечатление челове­ческого лица, моделированного зачастую с большой тонкостью и изяществом. Некоторые из глиняных масок имеют следы росписи, подчеркивавшей волосы или усы. Скорее всего, в подобном обряде нашло отражение одно из про­явлений культа предков.

Для кремневой индустрии показательно широкое распространение нако­нечников стрел, обработанных отжимной ретушью и имевших небольшой черешок. Довольно много сверл, вкладыши серпов обладают зубчатым краем, что существенно повышало производительность этого орудия. Камень служил для изготовления ступок, зернотерок и различных сосудов, большей частью в виде чуть вогнутых дисков. Миниатюрные топорики-тесла из зеленого полированного камня имеют незначительную величину. При помощи костя­ных орудий плелись циновки — их отпечатки обнаружены на полах помеще­ний. Примечательно, что они имеют овальную форму, являясь, скорее всего, наследием того времени, когда существовали не прямоугольные, а овальные дома. Из глины лепились небольшие фигурки людей и животных. Существо­вали и более крупные скульптуры людей, выполненные почти в натуральную величину. Они изготовлялись из глины, покрывавшей каркас из связок тростника, и раскрашивались в красный цвет.

В пору Иерихона Б происходило развитие и в сфере получения продуктов питания. Размеры зерен ячменя чуть увеличиваются, что, видимо, было прямым следствием искусственного возделывания и во всяком случае увели­чивало урожайность. Охота еще играла большую роль, на что указывает значительное число костей газели, находимых при раскопках. Встречены также кости овцы, козы, свиньи и осла, причем только относительно козы можно говорить, что это животное было уже домашним в пору докерамиче­ского неолита. Собака, ставшая спутником палестинских племен еще в пору натуфийского мезолита, сопровождала на охоту и жителей Иерихона. Ви­димо, третьим домашним животным был кот, появление которого следует прямым образом сопоставлять с созданием запасов зерна.

Культура иерихонского типа отмечена на целом ряде памятников Восточ­ного Средиземноморья. Наиболее тщательные исследования были проведены на многослойном поселении Бейда, находящемся близ Петры, в 320 км к югу от Иерихона (Kirkbride, 1968). Нижняя часть домов здесь возведена из каменных плит, пол и стены покрывала известковая обмазка. В центре комнат находились приподнятые над полом очаги, а вдоль стен были устроены ка­менные сиденья. В небольших строениях производились разного рода про­изводственные работы — изготовление костяных орудий, бус из камня и морских раковин. Начинались первые шаги по использованию глины не только для небольших фигурок, но и для посуды — в Бейде найден обломок сосуда, вылепленного из глины, но еще не обожженного. Изобретение кера­мики, столь необходимой для ранних земледельцев с их разнообразными продуктами питания, было лишь делом времени.

Судя по всему, в особый центр раннеземледельческих культур следует выделить Малую Азию, хотя здесь и прослеживаются некоторые черты, общие с иерихонской традицией. К концу VIII—началу VII тыс. до н. э. относятся нижние напластования поселения Хаджилар на юго-западе Малой Азии с глинобитными домами, в которых полы тщательно обмазаны и зало­щены. Пол и стены покрывались красной краской, встречена и несложная геометрическая роспись, производившаяся красным по кремовому фону. Керамика отсутствует, но найдены обломки каменных сосудов. Костяные шилья, кремневые и обсидиановые вкладыши серпов и каменный полирован­ный топор дополняют характеристику этой культуры. Двухрядный ячмень уже возделывался искусственно, но также практиковались сборы дикорасту­щей пшеницы-однозернянки. На полах некоторых домов обнаружены чело­веческие черепа, что в определенной мере перекликается с обрядами, прак­тиковавшимися на поселениях иерихонской культуры (Mellaart, 1975, р. 95).

Важным памятником, рисующим постепенный прогресс земледельческо-скотоводческой культуры Малой Азии, является Чейюню-тепеси (Cambel, Braidwood, 1971; Braidwood а. о., 1974). Выявленные здесь пять фаз развития ориентировочно датируются 7250—6750 гг. до н. э. Уже со второй фазы появляются дома, основания стен которых выложены из камня. Полы домов покрыты ровным слоем известковой обмазки и окрашены в оранжево-розо­ватый цвет. На протяжении всех фаз глиняная посуда отсутствует, хотя имеются глиняные фигурки животных. Кремневые микролитоидные орудия безраздельно господствуют в производстве, но встречаются и отдельные из­делия из кованой меди.

Эволюция хозяйства на Чейюню-тепеси уже сейчас прослеживается достаточно определенно. В двух нижних фазах мы застаем комплексную охотничье-земледельческую экономику. При этом среди орудий труда около 10 % составляют вкладыши серпов с явственно видимой заполировкой от интенсивного использования. Основной добычей охотников был зубр, второе место занимал олень. Число костей зубра и оленя вдвое больше, чем число костей барана и козла. Домашняя собака была в это время единственным прирученным животным. В поздних фазах Чейюню-тепеси хозяйство при­обретает более сложный характер: охоту вытесняет, хотя и не заменяет пол­ностью разведение мелкого рогатого скота — коз и овец. Число костей этих животных в количественном отношении в 13 раз превышает число костей оленей и зубров. Земледельцы Чейюню-тепеси возделывали исключительно пшеницу, как двузернянку, так и однозернянку. Показательно отсутствие ячменя, этой излюбленной культуры Древнего Востока: среди нескольких тысяч зерен найдено лишь три зерна дикого ячменя.

Необычайный расцвет местной оседлоземледельческой культуры харак­теризует поселение Чатал-Хююк, расположенное в плодородной Конийской долине и датирующееся второй половиной VII — первой половиной VI тыс. до н. э. (Mellaart, 1967; 1975, р. 98—111). Здесь в это время существовало более 20 небольших оседлых поселений, но именно Чатал-Хююк, занимающий площадь в 13 га, был наиболее значительным из них и, скорее всего, играл роль центра для местных общин (рис. 7).

Поселение было тесно застроено небольшими домами, возведенными из крупного сырцового кирпича прямоугольного формата. Из глины в домах устраивались невысокие платформы и сидения типа скамьи. Некоторые такие дома с интерьером, оформленным сюжетными росписями и глиняными рельефами, безусловно являются святилищами. Останки усопших помеща­ли под полами домов, причем мягкие ткани предварительно счищались и ингумации предавались кости, завернутые в одежды или циновки. Иногда могилы посыпали красной охрой. Широко распространен погребальный инвентарь. С женщинами клали ожерелья, разного рода браслеты, каменные мотыги, костяные шпатели и ложки. В мужских погребениях представлены каменные навершия булав, обсидиановые кинжалы, наконечники дротиков и стрел, костяные застежки от поясов.

Основной орудийный набор Чатал-Хююка составляют каменные и кос­тяные орудия. Главным сырьем для их изготовления служил обсидиан, обра­батываемый с помощью отжимной ретуши, доведенной до филигранного мастерства. Знакома была ковка самородного металла, имеются медные и свинцовые бусы, но это новшество никак еще не влияло на основной орудий­ный комплекс. Сравнительно малочисленна глиняная посуда, обычно темно-лощеная или темно-желтого цвета. В верхних напластованиях памятника появляется и редкая керамика с орнаментом в виде красных полос. Много­численные бусы изготовлялись из синего или зеленого апатита с тонкими отверстиями для продевания нити. Потребности в посуде, видимо, в значи­тельной мере удовлетворялись деревянными изделиями. Они в большом числе были обнаружены в могилах, причем формы этих деревянных сосудов исклю­чительно разнообразны. Здесь имеются и плоские блюда с фигурными высту­пами-ручками, и кубки на ножках, и коробочки разных форм с плотно при­легающими крышками. Плетеные и деревянные изделия повлияли на форму глиняных сосудов Чатал-Хююка.

Основу экономики этого важного центра раннеземледельческой культуры составляли земледелие и скотоводство. Культивировалось 14 видов растений; среди них главную роль играли пшеницы, однозернянка и двузернянка, а также голозерный ячмень и горох. Косточки миндаля и фисташки могут указывать на получение из них растительных масел. Обнаружено также много семян крапивного дерева, и существует предположение, что из него варили вино, которое позднее было известно в этих районах. К числу домашних жи­вотных принадлежал крупный и мелкий рогатый скот. Была также как нас­ледие более ранней эпохи распространена охота на быка и благородного оленя, изображенная на ряде фресок в древних святилищах.

Примечательной особенностью чатал-хююкской культуры является вы­сокий уровень благосостояния, отраженный как в богатом убранстве глино­битных построек, так и в наборе предметов, не связанных непосредственно со сферой производственной деятельности. Таковы самые разнообразные бусы и подвески, на изготовление которых обществом затрачивалось немало уси­лий. Забота о внешнем виде не ограничивалась украшениями — именно на Чатал-Хююке мы имеем бесспорные свидетельства применения древней косме­тики. Таковы корзиночки с румянами, косметические шпатели, обсидиановые зеркала, закреплявшиеся в рукоятке при помощи известковой массы. Для туалета широко использовалась охра. Часто в женских могилах она поме­щена в изящные средиземноморские раковины в смеси с какими-то жировыми веществами.

Богатый мир раннеземледельческой культуры и идеологических пред­ставлений раскрывают чатал-хююкские святилища. Роспись стен произво­дилась натуральными красками, наносившимися кистью на белую обмазку. Наряду с этим существовали и рельефные фигуры, вылепленные на каркасе из тростника, как в Иерихоне, или из дерева. В переднюю часть скульптурных изображений животных включали череп быка или барана. Ряды рогатых бычьих голов помещались на платформах, придавая интерьеру святилищ тревожную атмосферу. В стилистическом плане в росписи Чатал-Хююка сочетаются древние традиции поры верхнего палеолита и мезолита и новые приемы. Охотничьи фрески, на которых многочисленные фигурки охотников окружают попавшего в облаву быка или загоняют оленей, отличаются живой экспрессией и динамизмом. Однако большей частью изображения животных в Чатал-Хююке аппликационно условны и во многом схематичны. В этом отношении показательны изображения крупных птиц с распростертыми крыльями, видимо грифов, напоминающие графическую зарисовку анатома. Имеются и чисто орнаментальные панно с ритмичным повторением геомет­рических фигур, предвосхищающим роспись на глиняной посуде. Это были уже эстетические концепции новой эпохи, ярко воплощенные затем в прик­ладном искусстве ранних земледельцев.

Схематические изображения крупных рельефных женских фигур с рас­кинутыми в стороны руками и ногами свидетельствуют о том, что в древних культах едва ли не главенствующее положение занимало женское божество плодородия. Иногда рельефами подчеркивалось, что эта фигура дает жизнь бычьей или бараньей голове. Не исключено, что многочисленные изобра­жения быка уже ассоциировались с мужским божеством, как это позднее было в целом ряде древневосточных религий.

Эту картину дополняют каменные и терракотовые статуэтки, среди ко­торых первое место опять-таки занимают изображения обнаженных женщин, как молодых девушек, так и зрелых матрон. На каменном рельефе фигура женщины воспроизведена стоящей за леопардом, возможно считавшимся священным животным богини. В одном из святилищ имеется неоднократно подновлявшийся рельеф с изображением двух леопардов, обращенных го­ловами друг к другу. Найдена статуэтка, изготовленная из мрамора, воспро­изводящая сидящего мужчину с браслетами на предплечьях и в шапке из леопардовой шкуры.

Происхождение чатал-хююкской культуры как археологического ком­плекса остается не вполне ясным. Во всяком случае, по типам изделий его трудно возвести к Чейюню-тепеси, здесь налицо глубокие различия даже в строительном деле — при всем богатстве убранства чатал-хююкских домов алебастровые полы в них отсутствуют. Другая важная проблема связана с интерпретацией самого типа поселения, руины которого сейчас известны под названием Чатал-Хююка. Большинство западных исследователей именует его неолитическим городом или агрогородом (агротаун). Однако, имея зна­чительное число жителей (по разным системам исчисления от 2000 до 6000 человек), Чатал-Хююк еще не являлся центром торговли или ремесленного производства. Различные виды промыслов при всем совершенстве произво­димых изделий не выходили за рамки первобытного ремесла, не связанного с товарным производством. Получение различных видов сырья главным образом в ближайших окрестностях также вполне укладывается в рамки простого обмена или даже так называемых торговых экспедиций. Поэтому нет оснований преувеличивать и торговую функцию этого первобытного поселения. Вместе с тем своего рода центральное положение в системе более мелких поселков указывает на то, что Чатал-Хююк, видимо, осуществлял функцию центра сельскохозяйственной округи. Поселения этого типа стоят у истоков формирования древневосточных городов, которое происходит лишь в результате длительной социально-экономической и культурной эволюции. Недаром и в Малой Азии после запустения Чатал-Хююка столь значительные центры появляются лишь в IV — III тыс. до н. э.

Третьим вырисовывающимся сейчас центром раннеземледельческих куль­тур Передней Азии была, безусловно, Северная Месопотамия с примыкающими к ней горными областями Западного Ирана. Здесь в VII —VI тыс. до н. э. развивается культура типа Джармо (рис. 8), или, как ее называют некоторые исследователи, загросская культурная общность.

К числу памятников этой культуры относятся помимо самого Джармо также Телль-Шимшара в иракском Загросе и Тепе-Сораб и Тепе-Гуран в иранской его части. Само поселение Джармо расположено в зоне дубовых лесов на высоте 750 м (Braidwood, Howe, 1960, p. 26 — 27, 38—50, 63—66). Дома здесь глинобитные, иногда на каменном фундаменте. Общая мощность культурных напластований составляет 7 м, подразделяемых на 15 строитель­ных горизонтов. В пяти верхних встречается керамика, тогда как ниже она отсутствует. Характерным признаком культуры Джармо является микро­литическая пластинчатая кремневая индустрия с симметричными трапециями и сравнительно редкими сегментами. Наконечники стрел, столь обычные для Восточного Средиземноморья и Малой Азии, здесь отсутствуют. В Джармо имеются также сверла, разнообразные микроскребки, служившие для обра­ботки шкур, а в нижних слоях также геометрические микролиты в виде удлиненных треугольников.

Кремневые вкладыши закреплялись в деревянные рукоятки при помощи битума, и находка одного такого изделия показывает, что серп уже имел изогнутую форму в отличие от прямых жатвенных ножей поры мезолита. Состав орудий дополняется шлифованными каменными теслами и топорами. Среди костяных изделий, как и на Чатал-Хююке, имеются ложечки, видимо необходимые при земледельческом меню. Характерным признаком матери­альной культуры являются всевозможные браслеты, выточенные из камня. Многочисленны разнообразные каменные сосуды, не исчезающие и с появле­нием керамики. Они составляют для Джармо такую же специфическую черту, как деревянные сосуды для Чатал-Хююка. Сама глиняная посуда верхних слоев довольно проста по набору форм и содержит в глине примесь мелко­рубленой соломы. Ряд сосудов расписан темно-коричневой краской по оран­жевому фону косыми неровными линиями. Из глины изготовлялись также конусы и другие фишки, скорее всего предназначавшиеся для игры, и разно­образные фигурки животных, нередко выполненные с незаурядной экспрес­сией, как например статуэтка кабана. Выразительны и сидящие статуэтки полных обнаженных женщин с массивными бедрами. Таким образом, налицо все составные элементы раннеземледельческого археологического комплекса.

Земледельческо-скотоводческий характер хозяйства обитателей Джармо не вызывает сомнений. Обнаружены обугленные зерна двух видов пшеницы и одного вида ячменя, а также дикорастущие ячмень, горох и чечевица. К числу домашних животных принадлежат овца и коза, а в верхних слоях найдены также кости домашней свиньи. Производство продуктов питания обеспечивало общине Джармо прочную оседлость, что и привело к образованию многометровой толщи культурных отложений.

Несколько иной облик носило хозяйство населения, оставившего Тепе-Сораб (Braidwood а. о., 1961). Тип кремневых орудий, расписной керамики и глиняных статуэток здесь тот же, что и на Джармо. Однако долговременные глинобитные постройки отсутствуют, так же как среди костных остатков нет свиньи. Сам памятник находится уже в зоне альпийских лугов, на высоте 1260 м. Скорее всего, это было сезонное поселение пастухов, занимавшихся выпасом коз. Значительно южнее Сораба, в Луристане находится другое поселение культуры Джармо — Тепе-Гуран (Mortensen, 1964, 1972). Здесь также налицо прочная оседлость — в 7-метровой толще культурных наплас­тований выделено 19 слоев. Первоначально жилищами служили прямоуголь­ные хижины, но затем их сменяют дома из сырцового кирпича. Известковые полы этих строений покрывались иногда красной краской. Среди кремневых орудий много вкладышей серпов, встречаются скребки, но геометрические микролиты в виде трапеций и сегментов немногочисленны. Керамика в трех нижних горизонтах отсутствует. Из домашних животных обнаружена коза.

Разведки на севере Ирака позволяют предполагать, что памятники типа Джармо представлены и в подгорной полосе. Это нашло подтверждение в ходе работ советско-иракской экспедиции, которая в Синджарской степи открыла поселение Телль-Магзалия (Бадер, 1975). Культурные слои здесь имеют тол­щину 8 м. Глинобитные дома возводились на каменном фундаменте. В усло­виях равнинного рельефа задачи обороны приобретали особое значение — поселение подобно Иерихону обнесено стеной, сложенной из массивных камней, имело башню и специально оформленные ворота. Каменные орудия сделаны из обсидиана, причем пластины служили вкладышами серпов. Из камня изготовлялись помимо зернотерок разнообразные сосуды и антропо­морфные статуэтки. По-видимому, перед нами локальные варианты раннего Джармо.

Вместе с тем на Синджарской равнине, расположенной на севере Ирака, скрещивались культурные традиции востока и запада. Это видно уже по материалам раннеземледельческого комплекса Умм-Дабагийя — Телль-Сотто, относящегося к концу VII — началу VI тыс. до н. э. (Kirkbride, 1972, 1973, 1974, 1975; Бадер, 1975). Для этого комплекса типичны глинобитные дома с алебастровыми полами, керамика, украшенная несложной росписью и на­лепами, нередко в виде фигур людей и животных. Эта своеобразная посуда отлична от керамики других раннеземледельческих культур как загросского, так и восточносредиземноморско-малоазийского ареала. Остатки злаков и кремневых вкладышей серпов указывают на развитие земледелия. Однако основную часть мясной пищи доставляла охота, главным образом на онагра. Кости домашних животных, в число которых входят мелкий и круп­ный рогатый скот, а также свиньи, составляли всего около 11 %. Среди известных памятников это наиболее ранний случай наличия одомашненного крупного рогатого скота.

О том, что переход к новым формам хозяйства совершался в среде племенных групп с различными культурными традициями, отразившимися в наборе археологических объектов, свидетельствуют и памятники Запад­ного Ирана, отличные от культуры Джармо. Таково, например, поселение Ганджи-Даре в 37 км от г. Керманшахр, относящееся ко второй половине VIII-началу VII тыс. до н. э. (Smith, 1968, 1972; Mellaart, 1975, p. 77 — 79). Общая толща наслоений здесь достигает 8 м, и в верхних слоях они образованы остатками домов, возводившихся из крупного прямо­угольного кирпича. Среди кремневой индустрии отсутствуют геометрические микролиты. Довольно много зернотерок, обломков каменных сосудов, но в от­личие от памятников типа Джармо нет каменных браслетов. Фигурки живот­ных и людей, а также фишки для игры в виде конусов и других фигур изготов­лялись из глины. Появляется и глиняная посуда — небольшие чаши черного или коричневого цвета с простым углубленным орнаментом и крупные сосуды для хранения с толстыми стенками. В пределах поселения распо­лагались и захоронения, в которые погребенные помещались в скорченном или вытянутом положении. Судя по всему, производились регулярные сборы и обработка злаков, хотя неизвестно, были ли среди них уже окультуренные породы. Косвенные данные указывают на одомашнивание козы.

Иное направление культурного развития в VII — VI тыс. до н. э. установ­лено для Юго-Западного Ирана, где изучено многослойное поселение Али-Кош, расположенное уже в подгорной зоне, в долине Дех Луран (Hole а. о., 1969; Массон, 1971а). Дома в Али-Коше, начиная с самых нижних слоев, возводились из продолговатого сырцового кирпича, а затем их интерьер стал окрашиваться в красный цвет. В полном соответствии с обычаями ранних земледельцев находится практика совершения захоронений в скорченном положении на территории поселка. Микролитическая кремневая индустрия продолжает традиции иракского мезолита. Вскоре появляется и расписная керамика, но мотивы росписи отличны от традиций Джармо. Четко устанав­ливается процесс хозяйственной эволюции. Уже в нижних слоях практику­ется наряду со сбором дикорастущих злаков возделывание пшеницы и ячменя, сочетавшееся с разведением коз. Постепенно земледелие вытесняет собира­тельство и становится поливным. На обработку полей и проведение небольших каналов указывают изменения флоры и появление массивных каменных наконечников мотыг.

Рис. 9. Комплекс Джейтун.

Рис. 9. Комплекс Джейтун.

Пока плохо изученными остаются раннеземледельческие памятники на большей части Иранского плато. В Северо-Восточном Иране была рас­пространена неолитическая Джейтунская культура VI тыс. до н. э., лучше всего изученная в Южном Туркменистане, где находится и основной памят­ник — поселение Джейтун (Массон, 1971в). Прочные глинобитные дома с полами, покрытыми известковой обмазкой и окрашенными в красный и черный цвет, сближают Джейтунские памятники с ближневосточной строительной традицией. Микролитическая индустрия с трапециями и сег­ментами в ряде отношений близка к кремневым изделиям Джармо, так же как и одна из групп расписной керамики (рис. 9). Джейтунские материалы обнаружены в нижних слоях ряда памятников Юго-Восточного Прикаспия, переживание Джейтунских традиций можно проследить и в энеолитическом комплексе Сиалк I в Центральном Иране. Труднее судить о характере раннеземледельческих культур на юго-востоке Ирана. Однако открытие в Се­верном Пакистане раннеземледельческого комплекса Мергар VI тыс. до н. э. с сырцовой архитектурой и кремневыми орудиями, аналогичными в ряде отношений Джейтуну (Jarrige, Lechevallier, 1979), позволяет предполагать возможность существования типологически близких комплексов и на юго-востоке Ирана.

Детальное изучение взаимосвязей и генезиса различных культур этих трех основных центров и четвертого, намечающегося к востоку от них, — дело конкретной археологии. Как общую тенденцию можно отметить сложную, полицентрическую картину взаимодействия комплексов с различными куль­турными традициями. Эти комплексы в свою очередь вписываются в общую систему двух крупных культурных ареалов — восточного (Ирак, Иран, Сред­няя Азия) и западного (Восточное Средиземноморье, Малая Азия). Вместе с тем весьма существенно и другое обстоятельство — наряду с пестрой моза­икой археологических комплексов и культур наблюдается значительное разнообразие хозяйственной деятельности и ее высокая локальная вариабель­ность в рамках экономики производящего типа. Есть все основания считать, что разнообразие хозяйственных систем, закрепляемое культурной тради­цией, прямым образом отразилось и на многообразии, наблюдаемом в соб­ственно культурной сфере.

Увеличение археологической информации значительно расширило и воз­можности исторических реконструкций. В настоящее время становление земледельческо-скотоводческих культур Передней Азии можно рассматривать уже как конкретно-исторический процесс, намечая реальное многообразие форм его проявления. В частности, оказалось, что различные способы получения продуктов питания и прежде всего земледелие и скотоводство выступают в определенных сочетаниях, отражая конкретную сложную кар­тину хозяйственной деятельности древних племен. Г. Ф. Коробковой в 1972 г. был поставлен вопрос о различиях в хозяйстве ранних земледельческо-ското­водческих племен с выделением нескольких локальных вариантов и типов (Коробкова, 1972). Продолжающееся изучение массовых коллекций орудий труда из ранних земледельческо-скотоводческих памятников юга СССР позволило значительно дополнить и расширить эти первоначальные наблю­дения (Коробкова, 1981б, с. 31—34; Лоллекова, 1979; Эсакия, 1984). Новые материалы свидетельствуют о том, что большая локальная изменчивость характеризует производящую экономику Передней Азии, начиная с ее истоков (Массон, 1982б). Как показывает типология этих вариантов, элементы произ­водящей экономики зарождаются в недрах архаических хозяйственных систем, но там они бытуют еще в виде укладов, не изменяя кардинальным образом облик культуры и общества (табл. 2). В наиболее архаических комплексах отчетливо прослеживаются традиции того культурно-хозяйствен­ного типа, на основе которого они формируются. Одним из таких исходных типов были степные охотники, практиковавшие избирательную охоту на опре­деленный вид животного. В степях Передней Азии это обычно были зубр или онагр. Высокая степень рентабельности подобной охоты привела к сложению своеобразного хозяйственного типа земледельцев-охотников, ярко представленного нижними слоями Чейюню (Braidwood а. о., 1974) и частично Дабагийи (Kirkbride, 1972, 1973, 1974). Их типологическим (но не культурно-генетическим) предшественником следует считать охотников-собирателей Мюрайбита. Это интереснейшее поселение расположено на Евфрате в 80 км от Алеппо. В ходе раскопок здесь обнаружены овальные в плане жилища со стенами, выложенными из камня и обмазанными глиной. Датировка соответствующих слоев Мюрайбита — конец IX—начало VIII тыс. до н. э. (Cauvin, 1972; Mellaart, 1975, p. 42—48). Его обитатели охотились на степных копытных животных и в широких масштабах практиковали сборы дико­растущих пшениц и ячменя. Зерна этих растений в большом количестве были найдены на раскопках, хотя и без признаков искусственной культи­вации. Подлинный расцвет раннеземледельческих и земледельческо-ското­водческих культур, наступивший после стадии трансформации, связан уже с развитием экономики, почти полностью избавившейся от архаических пережитков. Но и здесь наблюдается заметное локальное разнообразие. При этом пестрота хозяйственных типов обусловливалась не только адапта­цией к природной среде, но и культурной традицией, могущей быть в ряде случаев доминирующим фактором.

Таблица 2. Хозяйственные типы на Древнем Востоке в X—VI тыс. до н. э.

Таблица 2. Хозяйственные типы на Древнем Востоке в X—VI тыс. до н. э.

Новые данные свидетельствуют о том, что аналогичные местные особен­ности характерны и для культурно-хозяйственных комплексов, в которых происходило становление и развитие производящей экономики в областях к востоку от Месопотамии (Masson, 1983). Так, хозяйство племен Джейтун­ской культуры Южного Туркменистана отличается относительным единством. На ранних этапах отмечается повышенная роль охоты, но это можно рас­сматривать как эпохальное явление, характерное в целом для ранних этапов экономики производства пищи. В дальнейшем в одном из районов распространения Джейтунской культуры намечается большая роль скотовод­ства по сравнению с земледелием, что представляет собой локальное свое­образие (Лоллекова, 1979). Интересный путь хозяйственной эволюции для Северного Белуджистана устанавливается по материалам Мергара. Здесь в VI тыс. до н. э. существует комплексная экономика земледельцев и охот­ников, частично дополняемая собирательством дикорастущих злаков (Jar­rige, Lechevallier, 1979; Lechevallier, Quivron, 1981). Примечательно, что именно охота доставляла основную массу животного протеина. В числе добы­ваемых животных были газель, баран, козел, водный буйвол, онагр и даже слон. Незначительная величина некоторых костей козы позволяет предпола­гать, что могли начаться первые шаги по приручению этого животного. К се­редине VI тыс. до н. э. в Мергаре устанавливается сбалансированная земле­дельческо-скотоводческая экономика. В наслоениях этого времени уже представлены основные домашние животные — коза, овца и бык зебувидной породы (Медоу, 1982). По-новому приходится рассматривать и историю пле­мен, обитавших в VI—V тыс. до н. э. по среднему течению Ганга. Здесь в комп­лексах с микролитоидным инвентарем и грубой, примитивно орнаментирован­ной керамикой установлено наличие культивации риса (Sharma, 1983). Об­наружены как сами зерна этого растения, так и их отпечатки в глиняных че­репках (Вишну-Миттре, Шарма, 1984). Вместе с тем детальные палеоботани­ческие исследования показали, что наряду с образцами культивируемого риса регулярно встречаются и зерна дикого. Это наблюдается как в наиболее ранних, так и в поздних комплексах. Поэтому авторы палеоботанических оп­ределений не без оснований полагают, что перед нами земледелие сравни­тельно низкой стадии развития. Скорее всего, в условиях специализирован­ного собирательства при расположении поселений поблизости от затопляе­мых низменных участков с зарослями дикого риса начались и первые шаги по целенаправленному воздействию на эти естественные поля. Однако при низком уровне развития орудий труда и общественной организации сложное поливное земледелие, которое могло бы обеспечить масштабное возделывание риса, долго не получало здесь развития. Хозяйственный комплекс племен до­лины Ганга VI—V тыс. до н. э. можно рассматривать как охотническо-собира­тельский с земледельческим укладом. Видимо, в роли подобного хозяйствен­ного уклада в рамках традиционной архаической экономики функциониро­вало древнейшее земледелие и в Юго-Восточной Азии. Оно основывалось не на злаковых сортах, а на разведении растений так называемой полной вегета­ции (Harris, 1972, р. 249). При раскопках «пещеры духов» в Таиланде в слоях X—VII тыс. до н. э. наряду с каменными орудиями хоабинского типа обнару­жено значительное количество остатков растений, многие из которых имеют явные признаки искусственного выращивания (Groman, 1971; Чеснов, 1973). Это слива, бобы, горох, бетель, а позднее фасоль, перец, огурцы и бутылочная тыква. Дикорастущие сорта преобладают, но не приходится отрицать и на­чала доместикации. Видимо, с ранним развитием специализированного соби­рательства, в рамках которого началось и культивирование растений, связано и раннее, по крайней мере в VII тыс. до н. э., появление глиняной посуды, использовавшейся при варке растительной пищи. Однако возникновение зачатков земледелия в этом регионе, так же как и по среднему течению Ганга, отнюдь не вело к сложению цивилизации. Как отмечает Д. Харрис, крах­мальная диета, базирующаяся на клубневых растениях, в отличие от питания, основанного на зерновых культурах, нуждается в обязательном подкреп­лении животным протеином. В Юго-Восточной Азии решающую роль в изме­нении структуры пищевого баланса и новом витке развития экономики производства пищи сыграло распространение риса как основной сельскохо­зяйственной культуры (Chang Kwang-Chin, 1970, p. 182—183).

Таким образом, отнюдь не все раннеземледельческие культуры и связан­ные с ними хозяйственные системы оказались в равной мере перспективными с точки зрения дальнейшего прогресса. Недаром зона их распространения значительно шире зоны первых цивилизаций. Развитие предпосылок форми­рования цивилизаций, а затем и самих цивилизаций как таковых идет лишь там, где создается соответствующий экономический, культурный и интеллек­туальный потенциал. Для подобного прогресса в раннеземледельческую эпоху открывались огромные возможности, но не во всех случаях и ситуациях эти возможности были реализованы.

Одним из ярких показателей значительной эффективности самой системы производства продуктов питания в разных ее вариантах было резкое увеличе­ние численности населения. Недаром сразу после перехода к новым формам экономики десятки и тысячи оседлых поселков заполняют обширные про­странства Передней Азии и других регионов. По различным оценкам, коэф­фициент плотности населения в раннеземледельческую эпоху возрастает с показателя в 5 — 7 человек на 100 км2, характерного для обществ присваи­вающей экономики, до 1000 человек на ту же единицу площади (Braidwood, Reed, 1957, p. 24 — 25; Массон, 1976б, с. 102 — 103). По одной из оценок, после перехода к земледелию и скотоводству население земного шара возросло в 15 раз. Не следует забывать о том, что именно сам человек является важней­шей частью производительных сил и увеличение численности населения озна­чало одновременно скачок производственного потенциала.

Огромные возможности и перспективы, заложенные в сфере материаль­ного производства раннеземледельческой эпохи, сыграли решающую роль в последующем развитии на пути к цивилизации. Отметим здесь три наиболее существенных момента. Первое — это эффективность систем производства продуктов питания и прежде всего земледелия, основанного на возделывании зерновых культур. Первоначальные посевы «под дождь», практиковавшиеся в зонах естественного произрастания злаковых растений, дают, как правило, сравнительно невысокие и нестабильные урожаи. Наряду с этим в зонах под­горных речек и ручьев, а также в районах паводковых разливов временных водотоков начало практиковаться полуполивное земледелие или земледелие одноразового орошения. Это положило начало ирригационному земледелию, которое произвело полный переворот в создании эффективной системы снаб­жения человека белковой пищей (Лисицына, 1979, с. 20). Дальнейшими шагами были освоение бассейнов крупных рек аридной зоны, сооружение разветвленной системы оросительных каналов, переход к многоразовому поливу. Селекционным путем выводятся сорта, специально приспособленные к новым условиям, причем, как отмечает Г. Хельбек, даже сами размеры зерен памятников древней Месопотамии различны в зависимости от агро­технических приемов. В зоне искусственного орошения зерна в несколько раз крупнее, чем зерна тех же самых сортов, происходящие из районов богарного или полуполивного земледелия (Helbaek, 1960). Созданное в ранне­земледельческую эпоху поливное земледелие по существу стало основой пер­вых цивилизаций Древнего Востока. Ориентировочные оценки показывают его высокую эффективность уже на ранних стадиях развития. Так, в пору существования раннеземледельческой Джейтунской культуры в Южном Турк­менистане, судя по всему комплексу имеющихся данных, практиковалось богарное земледелие, или земледелие одноразового орошения (Массон, 1971в, с. 102; Лисицына, 1978, с. 205—207). Само поселение Джейтун, размеры посевных площадей которого определены несколькими способами (Лисицына, 1978, с. 206-207; Коробкова, 1980, с. 219-220), объединяло членов 30 малых семей, обитавших в небольших однокомнатных домах. Между тем для обеспечения этого населения продуктами питания по нормам, известным по шумерским источникам, каждой семье достаточно было затра­тить 80 трудовых дней. Таким образом, здесь уже существовала возмож­ность разделения необходимого и прибавочного труда, открывавшая огромные перспективы вплоть до возникновения эксплуатации. В земледельческих системах многоразового полива и более совершенной селекции эти возможно­сти возрастали в несколько раз (Массон, 1970, с. 52; 1976б, с. 52—54).

Второй важный аспект в развитии материального производства в ранне­земледельческую эпоху связан с совершенствованием и специализацией производств, направленных на удовлетворение различных потребностей обще­ства, благосостояние которого с переходом к новому способу получения продуктов питания резко возросло. Увеличилось само количество специализи­рованных производств, ставших необходимой составной частью функциони­рования каждой хозяйственно-бытовой ячейки от мелкого поселка до круп­ного центра. В число таких производств входят и изготовление глиняной посуды, и строительное дело, и специализированное производство украше­ний, и многое другое. Активно идет процесс накопления положительных знаний о физических свойствах различных природных материалов и техно­логии их обработки. Особенно значительны успехи в сфере теплотехники, у истоков которой стоит необходимость предварительного прокаливания зерен дикорастущих злаков и морфологически им близких сортов, обладаю­щих твердой мякиной. Недаром массивные очаги занимают значительную часть внутреннего пространства жилых строений в поселках первых земле­дельцев. Значительных технических навыков требовал и обжиг глиняной посуды. Как считают специалисты, именно успехи в сфере теплотехники были генеральной линией технического прогресса этой эпохи (Сайко, 1982, с. 138 и след.). Не случайно с эпохой внедрения земледелия связано и откры­тие плавки металлов. В малоазийских Чейюню и Чатал-Хююке металличе­ские и свинцовые изделия появляются одновременно с керамикой, там же обнаружен и медный шлак (Braidwood а. о., 1974; Черных, 1972, с. 22—23). Весьма ранними оказались и древнейшие металлические изделия Месопота­мии (Мунчаев, Мерперт, 1981, с. 307—315). Однако это важнейшее технологи­ческое открытие на первых порах не получило широкого распространения и мало сказалось на ассортименте орудий труда. Производительность кремневых и костяных орудий, как показывают экспериментальные иссле­дования, была весьма высокой (Семенов, Коробкова, 1983, с. 188; Короб­кова, 1978) и, надо полагать, удовлетворяла раннеземледельческие обще­ства. Первоначально металлургия развивалась в рамках технологических поисков, хотя и успешных, но не перераставших сразу же в массовое производство.

В целом специализация производств, требовавших профессиональной дея­тельности, происходившая в раннеземледельческих обществах, вела к появ­лению мастеров-профессионалов. Их социальный статус на первых порах был оформлен в рамках традиционных форм, в связи с чем появилось так называе­мое общинное ремесло. Ремесленники в данном случае распространяли продукцию в рамках своей общины не путем купли-продажи, а именно в силу своего членства в данной общине, участвуя соответственно в потреблении продукта, производимого в сельском хозяйстве (Массон, 1976б, с. 62—65). Но потенциально эта специализация, которая лишь усилилась с выделением в общине группы мастеров-профессионалов, вела к такому важнейшему социально-экономическому явлению, как крупное общественное разделение труда.

И, наконец, третий существенный аспект связан с общественной орга­низацией производства. Мы имеем в виду простую кооперацию, позволяв­шую уже на стадии первобытнообщинного строя концентрировать значи­тельные трудовые усилия на отдельных мероприятиях. На определенных этапах самого земледельческого труда кооперация была необходимым элемен­том, особенно в условиях поливного земледелия. Соответствующий опыт накапливается на разных уровнях организации общества, начиная с больше­семейной общины, которая все более выступает на первый план как исходная социально-производственная единица общества. Из нее складывались более значительные структуры, в частности крупные раннеземледельческие посе­ления — центры оазисов, где число жителей достигало нескольких тысяч человек. В этих центрах кооперирование было абсолютно необходимо в самых различных сферах, включая создание укреплений. В результате в раннеземледельческую эпоху активно происходило накопление опыта хозяй­ственной и социальной организации и управления.

Материальное производство рассматриваемого времени привело к сущест­венному укреплению и расширению культуры жизнеобеспечения, непосред­ственно направленной на поддержание жизнедеятельности людей. Карди­нальные перемены в этой области являются одним из значительных дости­жений эпохи ранних земледельцев. Они предваряли успехи первых цивили­заций, когда по существу все эти начинания были развиты и в условиях резкой социальной стратификации доведены до гипертрофированных разме­ров. Особых успехов достигает сфера жилищного строительства. Прочные благоустроенные дома, служащие нескольким поколениям, являются харак­терной чертой оседлоземледельческих культур. Вырабатываются стандартные приемы строительной техники и домостроительные каноны. В аридной зоне это глинобитные строения с массивными очагами, отсеками для хозяйствен­ных нужд. Особое внимание на первых этапах развития оседлоземле­дельческих культур уделялось оформлению интерьера: полы тщательно шту­катурились, часто покрывались известковой обмазкой и окрашивались, так же как и стены, в различные цвета. Подпяточные камни указывают, что весьма рано появляются и вращающиеся двери, заменяющие шкуры и кожи, которыми занавешивались с незапамятных времен проходы в охотничьи хижины. То же стремление к организации пространства наблюдается и на поселках в целом, что особенно заметно по устройству специальных укреплений, отмечающих их внешнюю границу.

В сфере приготовления пищи налицо богатый арсенал различных орудий и предметов, облегчающих обработку, приготовление и прием пищи, основан­ной на использовании растительных продуктов. Возникает специальная отрасль, направленная на обслуживание этой сферы, — керамическое произ­водство. Его разнообразная продукция указывает на то, что наряду с удовлет­ворением утилитарных потребностей здесь преследовались цели эстетического характера. Все возрастающее разнообразие форм сосудов свидетельствует о наличии целой системы приготовления, хранения и потребления пищи. Появляются ложки, вытачивавшиеся из кости и, видимо, из дерева. В меньшей мере представлены в археологических материалах данные о характере одея­ний. Не подлежит сомнению лишь тот факт, что с развитием земледельче­ско-скотоводческой экономики широко используются разные ткани, на что указывает большое распространение пряслиц. Как и в сфере питания, здесь наблюдается отход от грубого утилитаризма: в раннеземледельческих посел­ках весьма многочисленны различного рода украшения, в том числе бусы, которые зачастую нашивались на одежду и образовывали нарядные узоры. На обеспечение этих потребностей были направлены специализирован­ные производства. Таким образом, в культуре жизнеобеспечения раннеземле­дельческой эпохи отчетливо выражена тенденция к реализации благ, создаваемых в условиях экономики нового типа, к удовлетворению жизненных потребностей все более расширяющегося спектра.

Перемены, происходившие в сфере материального производства, вели к значительным изменениям и в культуре в целом. Складывался новый исторический тип культур, известных археологам в многочисленных конкрет­ных формопроявлениях. Именно в этом новом типе культур были заложены предпосылки для дальнейшего культурного прогресса, завершившегося сло­жением принципиально нового социокультурного комплекса — цивилизации. Таково прежде всего формирование нового образа жизни как совокупности типичных норм и форм жизнедеятельности. Само времяпрепровождение и вся среда обитания оседлого земледельца, живущего в прочном благо­устроенном доме в окружении разнообразных и многочисленных бытовых предметов, существенно отличались от быта палеолитических охотников, ютившихся в шалашах, сооруженных на открытых пространствах или под сводами пещеры. Между этими двумя крайними полюсами, разумеется, лежал целый ряд переходных этапов, приходящихся в значительной мере на период, именуемый мезолитом, но определенная преемственность не за­слоняет того факта, что перед нами принципиально новый образ жизни, ранее не представленный в человеческом обществе. На его формировании особенно сильно сказались два главных и в известной мере взаимосвязанных фактора: относительно стабильная обеспеченность продуктами питания и прочная оседлость. Необходимость наладить достойную организацию потребления новых видов питания породила целый ряд бытовых изменений. Этот новый образ жизни отражен в эмпирически хорошо известных устой­чивых признаках археологических комплексов ранних земледельцев: проч­ные долговременные жилища, конструкция которых различна в разных эко­логических зонах; богато орнаментированная плоскодонная посуда весьма разнообразных форм; мелкая зооморфная и антропоморфная пластика. К числу новых впечатляющих культурных стереотипов принадлежат строе­ния, вызвавшие к жизни специализированное производство — строительное дело и положившие начало зарождению архитектуры. Вырабатывавшиеся эталоны становятся достоянием племен, обитающих на огромных территориях и объединяемых не столько этнокультурными связями, сколько образом жизни. Это хорошо; видно на примере распространения на Ближнем Востоке уже на этапе архаической земледельческой культуры стойкой архитектурной традиции (Массон, 1981б). Для нее характерны использование в качестве строительного материала длинных глиняных блоков, плоско-выпуклых или овальных в сечении, известковая или алебастровая обмазка пола и окраска интерьера домов чаще всего в красный цвет при помощи охры (табл. 3). Имеющиеся данные показывают, что эта строительная традиция широко представлена именно на древнейших оседлых поселениях, тогда как позднее общий архитектурный фон распадается на локальные домостроительные школы.

Если говорить о древнейшей строительной традиции на Ближнем Востоке как о комплексе из трех названных элементов, то в наиболее раннем варианте она представлена в Юго-Восточной Турции в поселениях земледельцев-охот­ников (Чейюню) и охотников-собирателей с земледельческим укладом (до­керамический неолит Хаджилара). Отсюда она могла распространиться на юг в Иерихон Б, где одновременно появляется пшеница-однозернянка, отсутствовавшая в слоях Иерихона А и не имевшая дикорастущего предшест­венника в Палестине. Распространение вышеупомянутых приемов на восток в зону Загроса отмечено лишь для поздних этапов комплексов типа Джармо. Наконец, эту традицию мы застаем на крайнем северо-востоке тогдашней раннеземледельческой ойкумены — в Джейтунской культуре Южного Турк­менистана. Правда, длинные глиняные «протокирпичи» (блоки), используе-

Таблица 3. Домостроительный канон на Древнем Востоке в VIII—VI тыс. до н. э.

Таблица 3. Домостроительный канон на Древнем Востоке в VIII—VI тыс. до н. э.

мые для постройки домов, были в употреблении еще в Иерихоне А (VIII тыс. до н. э.) и, видимо, в то же время в Ганджи-даре в Загросе. Они имели в обоих случаях характерную плоско-выпуклую форму. Если не считать этот факт конвергентным подражанием деревянным колодам, шедшим на постройку хижин (на возможное влияние деревянной архитектуры на сырцовые по­стройки Чатал-Хююка указывает Мелларт (Mellaart, 1967, р. 63—65)), то, вероятно, следует искать еще какой-то прототип данной традиции, в равной мере представленной в основных культурных центрах.

Неправильно было бы объяснять распространение строительной традиции как результат расселения племенных групп, несущих с собой земледельче­ский способ хозяйствования. Если такая инфильтрация и происходила, то она, как правило, осуществлялась в местной среде, где новый способ получения продуктов питания уже практиковался сравнительно давно. Речь, скорее, должна идти о распространении одной из характерных черт культурного комплекса раннеземледельческих культур Ближнего Востока, тесно связан­ной с оформлением утвердившегося образа жизни. Здесь проявились факторы стандартизации и стереотипизации, сопровождавшие культурные процессы раннеземледельческой эпохи. Новый культурный эталон сразу же получил повсеместное признание. Благоустроенные дома с обмазанными известью, а иногда и лощеными полами и с окрашенными стенами символи­зируют возросшее благосостояние. Развитию интеллектуального досуга отве­чали игры с использованием фишек (Массон, 1971в). В последнее время высказано предположение, что имелась система миниатюрных скульптурных символов, нанизывавшихся на шнурок и представлявших своего рода пред-письменность (Schmandt-Besserat, 1978). Массовое производство мелкой пластики несло идеологическую нагрузку религиозно-культового характера, выходящую, скорее всего, на культы плодородия. Подобно породам домашних животных и сортам культивируемых растений культурные эталоны, овещест­вленные в предметном мире культуры, изучаемом археологией, утверждались на огромной территории. Культурные инновации отвечали потребностям эпохи, новому образу жизни и поэтому легко воспринимались различными группами земледельческо-скотоводческих племен.

Особо следует остановиться на глиняной посуде. В археологических комплексах она разносторонне представляет вещный мир культуры, стиль бытования, связанный с определенным образом жизни. Сложные узоры, украшавшие глиняные сосуды, делали их предметом прикладного искусства.

Семантическая нагрузка, кстати различная в разных зонах, характеризует их и как объекты социокультурных отношений, играющих большую роль в воспитании и закреплении принятого в данной среде поведения и образа мышления. Через предметный мир вещей шло и эстетическое воспитание. В этих объектах находила убедительное воплощение неразрывность производ­ственной и культурной деятельности мастера. Как отмечают историки куль­туры, хотя мастерство индивида в подобном случае развито до виртуозности, оно представляет собой не фактор развития культуры, а лишь момент ее функционирования (Злобин, 1980, с. 115). Происходит своего рода вращение в рамках сложившейся традиции, но само ее возникновение было новатор­ским явлением раннеземледельческой эпохи. Археологи наблюдают смену стилей в сфере керамического производства, их деградацию и взаимовлияния, но это лишь изменения моды, определенная эволюция знаково-символи­ческих систем, а не принципиально новое явление, каким было само возник­новение керамического производства как такового. Богатство вещного мира культуры, которое уже начинает тяготить психологию человека XX в., начало стремительную эскалацию именно в эпоху первых земледельцев. Легко можно представить, насколько загроможденным различными предме­тами представился бы дом оседлого земледельца палеолитическому охотнику, только что покинувшему свое пещерное обиталище.

Раннеземледельческая эпоха не просто привела к утверждению нового образа жизни, но и положила начало его дифференциации, которая проис­ходила первоначально в рамках заданных эталонов и являлась следствием усложнения социальной иерархии внутри общества. Выдвижение лидера вело к его культовой, а затем и бытовой обособленности. Интенсивность этих социокультурных процессов прямым образом предопределяла формирование одной из специфических черт цивилизации.

Из анализа вещного мира раннеземледельческой эпохи становится совер­шенно ясно, что ее наступление было временем образования позитивного творческого фона, когда создавались художественные и культурные ценности, формировались новые идеи и образы. Все это интеллектуальное наследие вошло прочной составной частью в фундамент цивилизации.

Важной чертой интеллектуального прогресса раннеземледельческой эпохи было накопление и первичная систематизация пока в утилитарных целях различного рода положительных знаний о живой и неживой природе. Эти знания образовывали все более солидный задел для формирования своего рода преднауки. Отметим, что сама специфика земледельческого труда, в котором результат отделен от первичных усилий значительным временным промежутком, способствовала развитию абстрактного мышления, экономиче­ского и в известной мере научного предвидения. Комплекс соответ­ствующих знаний складывался из формирующихся в отдельных областях ин­формационных блоков, подлежащих хранению и передаче и, возможно, включавших элементы объяснительного характера. На этом преддисципли­нарном уровне в истории науки интеграционные процессы происходят в сфере именно подсистем научно-технологического знания (Старостин, 1980, с. 165). Культовые комплексы, возникавшие в раннеземледельческую эпоху как своего рода предхрамовые организмы, становились центрами, где проводились если и не научные исследования в прямом смысле слова, то, во всяком случае, регулярные наблюдения. Следует иметь в виду, что на ранних этапах развития научно-технического знания роль интегрирующей, информационной и методологической группы играли идеи о господстве в мире некоего принципа, определяющего естественный ход событий — разливы рек, движе­ние светил, смены времен года. Как технический уровень развития, так и подобные общие концепции были сходными в раннеземледельческих обще­ствах (Бернал, 1956, с. 665). Разработка и хранение таких представлений в рамках жреческой корпорации повышали престижность знаний, были важ­ным шагом на пути институализации собственно науки.

В тех раннеземледельческих обществах, в которых исторический прогресс стимулировался экологической и исторической ситуацией, происходят и со­циальные перемены, подготавливающие формирование общества сложной внутренней структуры. Анализ погребального инвентаря показывает, как ран­говые привилегии постепенно перерастают в имущественные, что находит прямое отражение в погребальных обрядах (Алёкшин, 1986, с. 53). В данном случае рождались новые идеологические каноны, соответствующие изменив­шимся социально-политическим условиям. Монотонное однообразие ранне­земледельческих погребений первоначально нарушают лишь могилы богатых женщин и девочек-подростков, отражающие их высокое общественное положение. Затем гробницы старейшин и служителей культа начинают снабжаться особыми категориями вещей, в частности символами военно-политической или духовной власти. Далее появляются могилы воинов, вож­дей-жрецов, происходит усложнение погребальных обрядов, когда древние гробницы буквально затопляет море вещей. Этот процесс идет по восходящей экспоненте, пока не достигает критической точки в царских могилах ранне­классовых обществ. Социальные предпосылки, складывавшиеся в среде раннеземледельческих обществ, были реализованы созданием структуры принципиально нового типа.

В этот день:

  • Дни рождения
  • 1928 Родился Эдуард Михайлович Загорульский — белорусский историк и археолог, крупнейший специалист по памятникам средневековья, доктор исторических наук, профессор.
  • 1948 Родился Сергей Степанович Миняев — специалист по археологии хунну.
  • Дни смерти
  • 1968 Умерла Дороти Гаррод — британский археолог, ставшая первой женщиной, возглавившей кафедру в Оксбридже, во многом благодаря её новаторской научной работе в изучении периода палеолита.
  • Открытия
  • 1994 Во Франции была открыта пещера Шове – уникальный памятник с наскальными доисторическими рисунками. Возраст старейших рисунков оценивается приблизительно в 37 тысяч лет и многие из них стали древнейшими изображениями животных и разных природных явлений, таких как извержение вулкана.

Метки

Свежие записи

Рубрики

Updated: 30.05.2015 — 19:38

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Яндекс.Метрика