Охрана археологических памятников в дореволюционной России

К содержанию книги А.А. Формозова «Очерки по истории русской археологии» | К следующей главе

Рассказав о сложении в России отдельных археологических дисциплин — античной, славяно-русской, восточной и первобытной археологии,— мы должны остановиться еще на одном особом вопросе — на состоянии охраны археологических памятников в стране. Как известно, в ряде европейских государств с начала XIX в. охрана памятников становится предметом забот правительства, специальных учреждений — комитетов охраны памятников, делом, интересующим все культурное общество. Достаточно сослаться на Комитеты охраны памятников Франции, созданные в 1837 г., активным сотрудником которых был Проспер Мериме. Как же обстояло дело в России?

Мы помним распоряжения Петра I о реставрации развалин древнего Болгара — первый в истории России случай охраны археологических памятников, показывающий, что уже при зарождении русской археологии важность этой проблемы была понята. И в дальнейшем известны попытки поставить охрану памятников в России на должную научную базу. Назовем работу о курганах академика Петра Ивановича Кеппена (1793—1864), сыгравшего большую роль в развитии статистики и библиографии в России и издавшего ряд обзоров археологических памятников [1]. Опубликовав в 1837 г. список курганов,
отмеченных в русской литературе XVIII — начала XIX в., Кеппен пишет в заключении обзора: «сведения (о курганах. — А. Ф.) должны почитаться общественным имуществом, и оставлять их ненапечатанными почти столь же непростительно, как и раскапывать могилы по бессовестной корысти или по одному только легкомысленному любопытству. Как дни минувшие, так и самые могилы принадлежат истории, и только достойные ее служители вправе обследовать прах, некогда одушевленный» [2].

Таким образом, Кеппен ставит здесь задачу полной регистрации курганов России силами общественности и пытается внушить обществу, что курганы могут раскапывать только специалисты, грабительские же раскопки должны быть прекращены. Такого рода высказывания мы найдем и у ряда других авторов начала XIX в. Выше мы говорили о предложениях об охране памятников, сделанных И. А. Стемпковским. Стоит отметить записку, поданную в 1843 г. министру внутренних дел Перовскому непременным секретарем Академии наук математиком Павлом Николаевичем Фуссом (1797—1858). В записке идет речь о необходимости охраны каменных баб на курганах в южнорусских степях, и содержится предложение накладывать штраф в 100 рублей серебром за уничтожение древних изваяний. Характерно, что Перовский, послав запрос по губерниям о том, где сохранились каменные бабы, о штрафе за их разрушение не упоминает [3].

То, что последовало за этим запросом, обрисует нам достаточно ясно состояние охраны памятников в России. Местные чиновники кое-где специально уничтожили каменных баб, дабы ответить в Петербург, что «таковых в подведомственной губернии не имеется». Другие деятели провинциальной администрации прислали ответы по-обстоятельней. «В селениях Мариупольского округа…,— доносил Таганрогский губернатор, — находились во многом количестве на могилах или курганах каменные изваяния… во время же проезда по полуденной России в 1818 г. блаженной памяти императора Александра I все мамаи были сняты с курганов и отвезены на почтовую дорогу…, где расставлены вместо дорожных знаков, а когда устроены по большой дороге кирпичные знаки, то мамаи зарыты в землю. При селениях Малом Янисоли и Новой Каракубе тоже находились в большом количестве каменные бабы, но в первом из этих селений в 1779, а в последнем — в 1808 годах все свезены в те селения на фундамент под церкви. В селении Большом Янисоли также имелись на курганах в степи каменные бабы, но при постройке поселянами домов оные свезены, и часть употреблена на фундаменты, а часть отправлена помещиками в свои имения» [4].

Так охранялись памятники в России в первой половине XIX в. Мало улучшений увидим мы и позднее, несмотря на призывы Стемпковского, Кеппена и Фусса. Не только местное чиновничество, но и верховная власть не понимали необходимости организации охраны памятников. Насколько Россия отставала от Запада в деле государственной охраны памятников, показывает хотя бы то, что закон, по которому раскопки становились исключительным правом Археологической комиссии, появился лишь через 52 года после статьи Кеппена — только в 1889 г. До этого в Российском законодательстве не было ни одного постоновления, запрещающего грабительские раскопки, если не считать сибирского указа 1727 г., грозившего батогами бугровщикам, отправлявшимся в Киргизскую степь. Это запрещение раскопок курганов было вызвано, однако, отнюдь не заботой об археологических памятниках, а тем, что кочевники часто угоняли лошадей бугровщиков, а то и их самих забирали в плен [5].

И так как самовольные раскопки в России не были запрещены, в течение всего XIX в. курганы и городища повсеместно разрушались кладоискателями или просто любопытствующими. В конце XIX и в начале XX в. предпринимались попытки выработать положение об охране памятников, но эти попытки так и не были доведены до конца. Первое развернутое государственное законоположение об охране исторических памятников появилось только в годы советской власти.

То, что царская Россия отстала от Запада в организации охраны археологических памятников, не случайно. Охрана археологических объектов — это только часть одного большого дела — охраны памятников прошлого вообще, среди которых первое место принадлежит памятникам архитектуры. Охрана памятников архитектурных не отделима от охраны памятников и археологических. До тех пор, пока на Западе господствовало убеждение, что только античная архитектура представляет собой настоящее искусство, а готика и романский стиль — варварские произведения, шокирующие истинно возвышенный вкус, не было и речи об охране памятников во Франции, Германии и Англии. Только после того, как высказывания Гете и в первую очередь увлечение средневековым искусством писателей и художников романтизма (1831 г. — «Собор Парижской Богоматери» Гюго) привлекли внимание общества к памятникам национальной архитектуры средневековья, появились Комитеты охраны памятников, и как археологические, так и архитектурные объекты стали регистрироваться и охраняться.

Совершенно то же наблюдается и в России, только здесь понимание ценности национальной русской архитектуры пришло еще позднее, чем на Западе. Трудно поверить, что замечательные памятники архитектуры и живописи Киевской, Новгородской и Московской Руси, которые знает сейчас каждый культурный человек, в первой половине XIX в. казались всем абсолютно неинтересными.

В 1817 г. Карамзин написал «Записки о Московских достопамятностях». В них рассказывается, когда были построены Кремль и некоторые московские церкви и здания. В «Записках» говорится о Коломенском, но церковь Вознесения, ныне всемирно известная, даже не названа. О храме Василия Блаженного сказано лишь два слова — «готическая церковь». О многих же интереснейших средневековых памятниках Карамзин совершенно спокойно говорит, что они года два-три назад «разобраны за ветхостью» [6].

В 1826 г. издана статья В. И. Григоровича «О состоянии художеств в России». Это одна из самых ранних работ по истории русского искусства — первая ценная сводка о наших художниках XVIII в. Но вот что пишет Григорович о более раннем периоде: «Пусть охотники до старины соглашаются с похвалами, приписываеммыми каким-то Рублевым… и прочим живописцам, жившим гораздо прежде царствия Петра: я сим похвалам мало доверяю… Художества водворены в России Петром Великим» [7].

Если такие ошибочные взгляды высказывали историки и искусствоведы, то не удивительно, что даже крупнейшие деятели русской литературы оказались не свободными от тех же заблуждений. «Хотя Новгород и древний город, — пишет Белинский в 1845 г.,— но от древнего в нем остался только Кремль, весьма невзрачного вида, с Софийским собором, примечательным своею древностью, но ни огромностью, ни изяществом» [8]. На Пушкина, по-видимому, не произвела особого впечатления архитектура Новгорода, Пскова, Владимира, где он бывал. Во всяком случае, никаких высказываний о ней мы не найдем в его письмах, записях и произведениях, хотя, скажем, в стихах Пушкина трижды мелькает имя весьма заурядного итальянского художника Альбани.

В свете этого неудивительно, что до середины XIX в. проблема охраны русских архитектурных памятников даже не стояла. Подлинным искусством считались только здания в стиле классицизма и ампира, но они были слишком близкими по времени, слишком еще «живыми» постройками, чтобы можно было говорить о них как о памятниках, требующих охраны. Поэтому в начале XIX в. первые попытки сохранить остатки древности были сделаны не в отношении русской архитектуры, а в отношении памятников Крыма. Ценность памятников античной культуры и необходимость их сохранения были для русского общества первой половины XIX в. наиболее бесспорными.

Еще в 1805 г. Александром I было отдано распоряжение «об ограждении от разрушения» памятников древности в Крыму [9], но это распоряжение, сформулированное слишком общо, не дало результатов. Путешествуя по Крыму в 1819 г., драматург и поэт Василий Васильевич Капнист (1758—1823), автор знаменитой «Ябеды», повсеместно увидел разрушение остатков старины и взволно¬анно написал об этом министру народного просвещения А. Н. Голицыну [10]. Капнист предлагал организовать постоянный надзор за ломкой камня для построек и принять меры к тому, чтобы все случайные находки древностей сдавались правительству. Письма Капниста возымели действие. В 1821 г. академик Г. Кёлер (1765—1838) и архитектор Паскаль были посланы для осмотра остатков древности в Крыму. Вернувшись, они подали правительству записку, где памятники Крыма делились на две группы. В первую входили те памятники, которые нуждались в реставрации, после чего они имели бы тот же вид, что и до разрушения. Таковы, по мнению Кёлера, укрепления Мангун-кале, Балаклавы, мечеть в Евпатории и т. д. Ко второй группе отнесены развалины, по которым реставрировать постройки уже невозможно, но которые требуют консервации, после чего они «могут существовать целые веки». Это развалины античных зданий и гробниц около Керчи, Херсонес. Министерство внутренних дел, рассматривавшее заключение Кёлера, вынесло весьма показательное для той поры решение, что охранять надлежит только греческие и генуэзские памятники, а не татарские, турецкие или какие-либо другие. На консервацию греческих древностей Крыма особым указом было выделено 10 000 рублей [11].

Таким образом, распоряжения об охране памятников в России в XVIII в. касались памятников восточной архитектуры (Болгар), в начале XIX в. — античных и средневековых памятников Крыма. С середины XIX в. положение несколько меняется. С одной стороны, в русском обществе усилился интерес к отечественной истории, нашедший отражение в сочинениях славянофилов и близких к ним литераторов. В 1849 г. появляется первая работа о русской иконописи И. П. Сахарова [12]. В 1846—1859 гг. И. М. Снегирев издает альбомы «Русская старина в памятниках церковного и гражданского зодчества» [13]. С другой стороны, правительство пыталось оторвать русскую культуру от западных традиций (античность — ренессанс — барокко — классицизм — ампир) и переориентировать ее на византийский путь развития искусства. Так, 23 марта 1841 г. был опубликован специальный указ, предписывавший архитекторам при постройке церквей придерживаться «вида древнего византийского зодчества» [14].

Как идущий снизу интерес к русской старине, так и тенденция верхов к консервации форм византийского зодчества в современном русском искусстве привели к мысли о необходимости охраны памятников русской архитектуры. Это находит отражение в двух указах 1840-х годов. 12 декабря 1843 г. Синод запретил записывать при реставрации церквей древние фрески [15], а 14 февраля 1848 г. после сообщения о разрушениях кремля в Коломне появился указ «о наблюдении за сохранением памятников древности», касающийся уже Средней России с ее остатками памятников древней Руси [16].

Эти начинания получили, однако, очень слабое развитие в дальнейшем, хотя важность охраны памятников все более и более сознавалась обществом. В 1869 г. на I археологическом съезде обсуждалась проблема сохранения памятников старины в России. В 1870 г. Московское археологическое общество создало комиссию по охране древних памятников. На археологических съездах и в комиссии были подготовлены проекты закона об охране.

В связи с этим в 1876 г. при Министерстве просвещения была организована правительственная комиссия с типично бюрократическим названием «Комиссия для обдумывания предложений о мерах к охране на будущее время существующих памятников».

В проектах съездов, Московского общества и министерской комиссии делались попытки перенести в условия России законодательство об охране памятников, существовавшее к тому времени на Западе. Предполагалось, в частности, учредить центральную комиссию по охране и археологические округа для надзора на местах. Работа «Комиссии для обдумывания» кончилась, однако, ничем. Министр финансов решительно заявил, что денег на создание постоянной комиссии по охране памятников нет и не будет, и принятие закона об охране было «отложено до более благоприятного времени» [17].

После указа 1848 г. только через 40—45 лет последовали новые распоряжения, остававшиеся единственными законами об охране памятников вплоть до самой революции. 11 марта 1889 г. Археологической комиссии (созданной еще в 1859 г.) было дано исключительное право на разрешение и организацию раскопок в России. Комиссии же был поручен надзор за всеми реставрационными работами в церквах [18]. В 1893 г. надзор за памятниками архитектуры и их реставрацией был поручен также и Академии художеств [19].

Значение этих указов было очень ограниченным. Множество архитектурных памятников оставалось в ведении церкви, и в десятках случаев духовенство проводило «реставрацию» зданий, не уведомляя Археологическую комиссию. Древние формы храмов искажались, фрески записывались и соскабливались. Неоднократные повторения Синодом указа, запрещавшего самовольные реставрации, говорят сами за себя. Каждый раз эти повторения вызывались какими-либо новыми фактами вандализма (например, в 1877 г. уничтожением фресок и искажением архитектурных форм едва ли не самого замечательного памятника XII в.— церкви Покрова на Нерли) [20].

Даже реставрации церквей с участием специалистов были далеки от требований науки. Духовенство хотело, чтобы верующие видели в храмах не фрагменты фресок, пусть даже очень древних, а законченные композиции, хотя бы современной ремесленной работы. В этом направлении на специалистов оказывалось давление, и каких-нибудь 65 лет назад, в 1893 — 1895 гг., при реставрации памятника первостепенного значения — Софии Новгородской — В. В. Суслов шел на уничтожение фрагментов фресок XII в. и замену их мазней иконописной артели подрядчика Сафонова [21]. Таким же образом в 1894 г. лишился фресок XII в. и Спасо-Преображенский собор в Переславле-Залесском.

С памятниками археологии дело обстояло немногим лучше. Закон 11 марта касался только государственных и крестьянских земель. Судьба памятников, находившихся на помещичьих землях, зависела целиком от произвола их владельцев. Курганы и городища не были учтены. Не существовало государственного списка памятников, нигде не было четко сформулировано, какие памятники подлежат охране, что считать памятниками и т. д.

Таким образом, законы 1889 и 1893 гг. ни в коей мере не решали проблему охраны древностей России, как не решали ее и предшествующие распоряжения. Все дореволюционные постановления об охране памятников вызваны какими-то случайными обстоятельствами и характеризуются крайней неопределенностью формулировок. Указ 1822 г. сводился к единовременному выделению средств на реставрацию нескольких архитектурных объектов в Крыму. О дальнейших мерах для охраны древностей Крыма в указе нет и речи. В указе 1848 г., вызванном разрушением кремля в Коломне, сделана попытка дать какие-то общие установки на будущее, но они исключительно расплывчаты: «воспретить разрушение памятников древности и непременно блюсти за их сохранением» [22]. Что считать памятниками древности, какие категории из них имеются в виду, как надо сохранять древности — все это остается неразъясненным. Неудивительно, что тот же самый Коломенский кремль, о котором шла речь в указе 1848 г., спокойнейшим образом продолжали разрушать и после указа. Так, в 1880-х годах, по решению коломенских купцов, Свиблова башня кремля была разобрана на кирпич для постройки лабазов [23].

Теми же недостатками страдают и указы 1889 и 1893 гг. И здесь задача охраны памятников не конкретизирована и не подкреплена созданием системы охраны, не введена и юридическая санкция за разрушение памятников.

Без развернутого законодательства, без правомочного центрального органа охраны и надзора на местах все распоряжения не были действенными. Это постепенно все яснее и яснее сознавалось русскими учеными и всей общественностью.

В начале XX в. вопрос об охране памятников был поставлен в нашей литературе особенно серьезно. К этому периоду русская культура нового времени прошла уже большой исторический путь и достигла вершин и в литературе, и в театре, и в музыке, и в изобразительном искусстве. Естественно, что именно тогда проблема культурного наследия должна была встать во всей ее полноте. В начале XIX в. когда русская культура ощущала себя еще молодой, как бы недавно возникшей, эта проблема, видимо, еще не созрела. С другой стороны, в начале XX в. самые широкие масштабы приняло явление, которое в XIX в. только зарождалось. Старые дворянские гнезда пошли на слом, лопахины скупали имения и вырубали «вишневые сады». Русская дворянская культура XVIII—XIX вв. явно приходила к концу. В этот-то период исчезновения усадеб впервые беспокойство за судьбы культурных ценностей охватило не одних специалистов, но и все культурное общество.

С 1907 г. стал выходить журнал «Старые годы», где заметное место занимал раздел «Летопись вандализма», отмечавший разрушение памятников архитектуры. Многочисленные искусствоведческие публикации в этом журнале впервые ввели в научный оборот ряд замечательных памятников русского искусства. С организованной Дягилевым «выставки исторических портретов», собранных из десятков усадеб (1905), «начинается, по словам академика И. Э. Грабаря, — новая эра изучения русского и европейского искусства… вместо смутных сведений и непроверенных данных здесь впервые на гигантском материале, собранном со всех концов России, удалось установить новые факты, новые истоки, новые взаимоотношения и взаимовлияния в истории искусства» [24].

В те же годы впервые отмечается интерес к научному собиранию и изучению памятников древнерусской иконописи. Еще в 1902 г. Остроухов, удивлялся, зачем В. М. Васнецов собирает иконы. Лет через десять Остроухов сам начал их собирать, и именно его собрание положило начало широкому собирательству икон в Москве и в других городах страны [25]. В годы, когда Васнецовы, Нестеров, Рерих обращались к древнерусскому искусству, как к живительному источнику, когда мотивы древней Руси зазвучали в операх Римского-Корсакова, коренным образом изменилось отношение к памятникам Киевского, Новгородского, Московского искусства. До начала XX в. памятники древнерусского зодчества были известны только узкому кругу специалистов, которые оставили немало полезных описаний, но не смогли показать эстетическую и художественную ценность искусства древней Руси. Заслуга эта принадлежит целиком XX веку и в первую очередь Игорю Эммануиловичу Грабарю (1871—1960). В монументальной «Истории Русского искусства» [26] он с изумительным знанием материала и талантом тонко чувствующего художественного критика сумел передать читателю свою увлеченность нашей древней архитектурой. Интерес к ней, возбужденный работами Грабаря, оказался столь большим, что вслед затем появилась многочисленная популярная литература (например, серия «Культурные сокровища России»).

Влияние новой школы исследователей русского искусства отразилось и на современном архитектурном творчестве. В ряде работ замечательного русского архитектора А. В. Щусева были уловлены те черты древнерусского зодчества, которые составляют неповторимую прелесть Новгородской и Псковской архитектуры (собор в Почаеве, обитель в Овруче, церковь Покрова Марфо-Марьинской общины в Москве на Ордынке). Случилось то, о чем писал в свое время Г. Д. Филимонов: древнерусский стиль возродился не в результате царских указов о постройке «византийских храмов», не в казенных творениях Тона, а в результате глубокого любовного изучения старой русской архитектуры и постижения самого ее духа.

Так к началу XX в. было впервые понято значение русского искусства во всем его объеме, и создалась благоприятная обстановка для организации дела охраны памятников в России. В 1910 г. возникает «Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины». Проблему охраны памятников обсуждают Всероссийский съезд художников в 1912 г., III Всероссийский съезд зодчих в 1914 г. Но царское правительство и в этой обстановке не приняло должных мер. Под давлением общества при Министерстве внутренних дел в 1904 г. была создана «Комиссия по пересмотру действующих постановлений об охране древних памятников». Предложения эта комиссия выработала только в 1910 г., но ни в 1911 г., ни позднее Государственная Дума так и не приняла закона об охране памятников в России. Непреодолимым препятствием было, как и раньше, право частной собственности. Синод и в 1876 г., и в период работы комиссии 1904 года, заявлял, что древние храмы должны остаться в безраздельном ведении церкви, которая вольна поступать с ними, как найдет нужным. Десятки представителей буржуазии писали, что древности, находящиеся в частных собраниях и на землях владельцев, должны быть изъяты из действия закона [27]. В этих условиях ни о какой настоящей охране речи быть не могло. Только Октябрьская революция, ликвидировав частную собственность, открыла возможности для создания государственного законодательства об охране памятников прошлою.

Таким образом, мы можем констатировать, что в деле охраны археологических памятников Россия отставала от Запада больше, чем в какой-либо области археологии. Долгие годы важность этого дела понималась лишь отдельными просвещенными людьми (Петр I, Капнист, Кеппен). Только к началу XX в. культурное общество полностью осознало значение охраны памятников архитектуры и археологии. Но царское правительство даже в эти годы не смогло и не захотело принять действенных мер.

1 До сих пор не утратила ценности книга Кеппена «О древностях южного берега Крыма и гор Таврических». СПб., 1837. Интересен также обзор сведений о пещерах в работе «Описание Туакской пещеры в Крыму». СПб., 1821.
2 П. Кеппен. Список известнейшим курганам в России. СПб., 1837 (отд. оттиск из «Северной пчелы», № 1—3), стр. 33, 34.
3 Н. И. Веселовский. Современное состояние вопроса о «каменных бабах» или «балбалах». ЗООИД, т. XXXII, 1915, стр. 418, 419.
4 Н. И. Веселовский. Указ. соч., стр. 420.
5 ПСЗ (1 собр.), т. XVI, № 12199.
6 H. М. Карамзин. Соч., т. 9. СПб., 1835, стр. 245—266.
7 В… [В. И. Григорович]. О состоянии художеств в России. «Северные цветы на 1826 год, собранные бароном Дельвигом». СПб., 1826, стр. 9, И.
8 В.Г. Белинский. Петербург и Москва. Поли. собр. соч., т. 8. М., 1955, стр. 390.
9 Ю. Кулаковский. Прошлое Тавриды. Киев, 1914, стр. 141.
10 О сохранении и возобновлении в Крыму памятников древности и об издании описания оных. ЗООИД, т. VIII, 1872, стр. 363—403.
Интерес Капниста к археологическим памятникам Крыма был вызван его занятиями исторической географией и древней историей Причерноморья. Страстный поклонник античности, «русский Гораций», как его называли, Капнист последние годы своей жизни пытался найти какие-либо сведения о древнейшем населении и о древнейшей литературе России в греческих источниках. Предвосхищая мнение К. М. Бэра, Капнист доказывал, что Одиссей странствовал по Черному морю (Мнение, что Улисс странствовал не в Средиземном, но в Черном и в Азовском морях. «Сын отечества», ч. 56, № XXXVIII. СПб., 1819, стр. 193—213). Особую статью Капнист посвятил мифическим гиперборейцам, утверждая, что это предки русских, в глубокой древности имевшие независимую от греков изящную словесность (Краткое изыскание о гипербореанах и о коренном российском стихосложении. «Чтение в беседе любителей русского слова», чтение осьмнатцатое. СПб., 1815, стр. 3—41). В связи с этими разысканиями Капнист и ездил в Крым, а позднее посылал туда своего сына. Статьи Капниста справедливо считались дилетантскими уже его современниками и даже им самим. Но для нас интересно, что первыми попытками к охране памятников Крыма мы обязаны трудам видного русского писателя, преследовавшего цели не столько исторические, сколько литературные.
11 ПСЗ (1 собр.), т. XXXVIII, № 29J05.
12 И. П. Сахаров. Исследования о русском икононисании. СПб., 1849.
13 И. Снегирев и А. Мартынов. Русская старина в памятниках церковного и гражданского зодчества, тетради 1—18, 1846—1859.
14 ПСЗ (2 собр.), т. XVI, № 14392.
15 ПСЗ (2 собр.), прибавление к т. XVII, № 16205.
16 ПСЗ (2 собр.), т. XXIII, № 21992.
17 А. М. Разгон. Охрана исторических памятников в дореволюционной России (1861—1917). «Труды Научно-исследовательского института музееведения», вып. I. М., 1957, стр. 114—117.
18 ПСЗ (3 собр.), т. IX, ст. 5841.
19 ПСЗ (3 собр.), т. XIII, ст. 9982.
20 А. Гаврилов. Постановления и распоряжения Святейшего Синода о сохранении и изучении памятников древности. «Вестник археологии и истории», т. VI. СПб., 1886, стр. 58.
21 А. Л. Монгайт. Археологические раскопки 1945 г. в Софийском соборе в Новгороде. «Сообщения Института истории и теории архитектуры Академии архитектуры СССР», вып. 7. М., 1947.
22 ПСЗ (2 собр.), т. XXIII, № 21992.
23 Т. Сергеева-Козина. Коломенский кремль. «Архитектурное наследство», т. 2. М., 1952, стр. 133.
24 И. Э. Грабарь. Моя жизнь. М.— Л., 1937, стр. 156.
25 Там же, стр. 254.
26 Игорь Грабарь. История русского искусства, т. I. Допетровская эпоха. М., 1909.
27 А. М. Разгон. Указ. соч., стр. 117—129.

К содержанию книги А.А. Формозова «Очерки по истории русской археологии» | К следующей главе

В этот день:

Нет событий

Метки

Свежие записи

Рубрики

Яндекс.Метрика