А.А. Формозов — Выводы для себя

К оглавлению книги

В предшествующих очерках я говорил об обстоятельствах, неблагоприятно сказывающихся на работе людей, посвятивших себя науке. Естественно возникает цепь вопросов: что же делать? к чему призывает автор? где истоки тревожащих его явлений?

Ответить на эти вопросы нелегко, поскольку оснований для беспокойства не одно, а несколько. Мы постоянно сталкиваемся со сложным взаимодействием многих разнохарактерных сил. Иногда на первый план выступают черты поведения, свойственные человеку во все времена, — и в прошлом, и в настоящем, и, вероятно, в будущем. В иных случаях творчество страдает от ситуаций, типичных именно для переживаемого нами отрезка истории. Непроходимой грани между этими факторами нет: определенные человеческие качества в одну эпоху стараются сдерживать, а в другую — даже поощряют.

Из того, что в период моей активной деятельности в науке меня угнетало, травмировало и возмущало, немалая доля приходилась на несоответствие представлений о задачах ученого, привитых мне родителями под влиянием традиции XIX века («сейте разумное, доброе, вечное. Сейте! Спасибо вам скажет сердечное русский народ»), с жизненными установками подавляющего большинства моих коллег.

В XX веке наука оказалась делом доходным, престижным, и в нее хлынули толпы, думающие отнюдь не о чистом знании и вовсе не о служении народу, а прежде всего о своем брюхе и своем кармане. Норберт Винер писал: «почти во все предыдущие эпохи в науку шли только те, кого не пугали суровость труда и скудость результатов… А со времени войны… авантюристы, становившиеся раньше биржевыми маклерами или светочами страхового бизнеса, буквально наводнили науку».

Распространение культуры вширь, приобщение к ней слоев, столетиями лишенных права на образование, помимо хороших, имело и дурные стороны. Уровень культуры в целом не возрос, а понизился. К этому добавился и ряд других обстоятельств. Лозунги разночинцев-просветителей год от году утрачивали убедительность. Русский народ вместо сердечного спасибо сказал интеллигенции нечто диаметрально противоположное. Еще существеннее, пожалуй, зародившиеся у самих «сеятелей» сомнения: а где же действительно «разумное» и безусловно «вечное»? Вот ведь, на первый взгляд, что может быть разумнее идеи поставить природу на службу человеку, а в итоге природа загублена, людям же от этого живется не лучше, а хуже.

Стремительно возрастающий объем фактов, информационный взрыв, постоянно увеличивающаяся сложность исследований чем дальше, тем больше, требуют от специалистов не только знаний и мыслей, но и организаторских способностей. Удивительно ли, что кабинетных ученых-одиночек всюду теснят дельцы, предприниматели.

Все это явления объективные, и наивны были бы призывы вернуться назад — к дворянскому дилетантизму начала XIX века или даже к разночинческому просветительству второй половины того же столетия. Безнадежно противостоять ходу событий, пытаясь закрыть двери университетов и институтов перед дельцами и авантюристами. Альберт Эйнштейн признавал: «храм науки — строение многосложное. Различны пребывающие в нем люди и приведшие их туда духовные силы. Некоторые занимаются наукой с гордым чувством своего интеллектуального превосходства; для них наука является тем подходящим спортом, который должен им дать полноту жизни и удовлетворение самолюбия. Можно найти в храме и других; они принесли сюда в жертву продукты своего мозга только в утилитарных целях. Если бы посланный Богом ангел пришел и изгнал из храма всех людей, принадлежащих к этим двум категориям, то храм бы катастрофически опустел».

Но, приняв сложившуюся ситуацию за печальную неизбежность, мы вправе выбрать для себя разные пути. Наиболее распространенный — всячески приспосабливаться к существующей обстановке, извлекая из нее максимальные выгоды для себя. Кое-кто рискует, не смотря ни на что, вести свою независимую линию, сулящую больше неприятностей, чем успехов. Я шел вторым путем. Попробую же коротко сформулировать здесь свои установки, чуждые большинству моих сверстников и в известной степени продолжавшие традиции XIX столетия:

Наука (часть культуры) воспринимается как высшая ценность. Задачей ее работников признается бескорыстное служение ей, а не сиюминутным условиям, не личному успеху. Постыдно видеть в науке лишь средство к обогащению, славе и т. п. Желанная цель — внести хоть малую лепту в сокровищницу русской культуры.

Надо стремиться не к видимости окончательного решения проблем мирового масштаба, к шумихе вокруг мнимых достижений такого рода, а к медленному, но верному продвижению вперед в осмыслении определенных сюжетов, к постановке вопросов, а не к поспешному закрытию их. Я согласен с Клодом Леви-Строссом: ученый — не тот, кто дает ответы, а тот, кто умеет правильно ставить вопросы.

Отказ от скороспелого решения глобальных проблем не тождествен поощрению крохоборческой фактографии, сейчас весьма модной. Можно заниматься и микроскопической темой, но всегда помня о ее месте в общей системе. Нужен широкий контекст.

Свойственная многим погоня за количеством материала, экстенсивное растекание по поверхности, жажда захватить новые районы, направления, посты — ложная тенденция. Надо идти вглубь в пределах строго отобранных тем, задач и материалов.

Сталкиваясь с разными сложностями, противоречиями, неувязками в исследуемом круге источников, незачем замазывать эти трудности, скрывать их от читателей. Напротив, лучше выделить все это, чтобы другие сосредоточили свое внимание на аспектах, оставшихся неясными для тебя. Не бойтесь говорить: «не знаю».

Большинство из нас бежит от этих слов, как от огня, и предпочитает ответить что угодно, лишь бы не расписаться в собственном неведении. И в самом деле — даже сомнительный ответ иногда помогает в работе как временная гипотеза, но гораздо чаще наши коллеги быстро привыкают к нему, принимают его за истину, и тогда отнюдь не просто показать, что это фикция. Много сил тратится попусту на опровержение явных нелепостей.

И любопытно: когда они, наконец, развенчаны, мы слышим не похвалы, а упреки: «Вы отняли у нас то, во что мы верили, и ничего не дали взамен». Подобное отношение к науке вызвано ненормальным положением ученых в обществе, вынужденных, дабы не быть обвиненными в дармоедстве, изображать из себя всеведущих оракулов, а не скромных искателей истины. Но коренится все это гораздо глубже — в психологии людей, стесняющихся невежества, не любящих неопределенности.

Между тем еще сто лет назад Клод Бернар сказал: «Наука учит нас сомневаться и при отсутствии фактов — воздерживаться».

Процитирую и современного медиевиста Ж. Стенжера: «наилучшая манера писать историю заключается в том, чтобы подчеркнуть пробелы в наших знаниях и подчеркнуть решительно… Это приведет, конечно, к „созданию пустоты, той пустоты, которой так боится историк. Но существует поразительный прецедент: в XVIII веке ученые стали оставлять белые пятна на географических картах — на этих прекрасных произведениях искусства, которые картографы прежде так стремились украсить, считая делом чести заполнить их на всем протяжении, от края до края. Из картографии убрали не только все воображаемое, но и все сомнительное. И это было огромным прогрессом. Я верю в такой же прогресс в исторической науке. Он заслуживает, как мне кажется, название прогресса, ибо соответствует самому высокому и строгому требованию — требованию истины. Не является ли это требование в конечном счете тем великим и единственным делом, для которого существует историческая наука».

Будем же честно писать: «Мы знаем, сколько на стоянке скребков и сколько типов скребков, но, какому племени принадлежало стойбище, нам не известно».

Нужно четко представлять себе возможности археологии в целом и конкретных источников в частности, чтобы не ждать от них больше, чем они содержат. Десятки стоянок ничем не обогатили науку о первобытном обществе. Раскопать желательно не две-три стоянки, а серию их, как архивисту полезно знакомиться с максимумом документов, но лишь отдельные памятники откроют нам новые горизонты. Не следует выпускать пухлую «Историю», если источники бедны и отрывочны. Ограничимся очерком, этюдом, но не будем отказываться и от исторического подхода к археологическим наблюдениям ради проторенной дорожки «предварительных сообщений» о раскопках.

Не надо задаваться целью расшифровать все и вся. Глядя на коллег и товарищей, я иногда наивно удивляюсь: мы ровесники, учились в школе и университете по одной программе, на нас влияли те же события, те же люди, но как по-разному мы воспринимаем жизнь, как полярно-противоположны наши характеры. Так можно ли, не без труда понимая сверстников, надеяться запросто понять охотников на мамонта или рыболовов Прионежья II тысячелетия до нашей эры. Претензии исследователей, обещающих истолковать вплоть до мельчайших деталей наскальные рисунки, созданные палеолитическими людьми, — нелепы, непомерны. Нет, никогда не удастся нам влезть в шкуру первобытного человека и постичь каждое движение его души. Не будем же гнаться за исчерпывающей полнотой. Удовлетворимся общим впечатлением, хотя бы схемой.

Учитывая трудности, стоящие перед каждым исследователем, и слабость любого человека, склонного давать поспешные ответы, мы должны не подавлять, а поощрять критику как важнейший раздел научной деятельности.

Отсюда же вытекает требование ценить мысль ученого, часто вызывающую опасение, а то и открытую неприязнь у толпы и бездарностей, закрепившихся на ключевых позициях. Мы обязаны с уважением прислушиваться и к идеям, абсолютно чуждым для нас по стилю и направленности.

Нужно знать традиции своей науки, дорожить ими, отвергая в то же время их рутинную сторону. У нас нередко о традициях не имеют ни малейшего представления, но зато рабски служат рутине.

Результат труда наших современников должен оцениваться трезво и объективно, вне зависимости от достигнутого ими положения на административном олимпе. Все более укореняющемуся у нас чинопочитанию противопоставим «гамбургский счет».

Эти установки годны, на мой взгляд, для любого научного работника, каким бы уровнем таланта — высоким или низким — он ни обладал. Сложнее сделать их, если не достоянием многих, то хотя бы понятными для других. Как относиться к людям, воспитанным в совершенно ином духе? Мне кажется, что настоящий ученый должен быть нетерпим только к коллегам, проявившим в своих исследованиях заведомую недобросовестность (таких, увы, становится все больше), сохраняя лояльность к неповинным в этом, хотя и служащим ложным богам.
Однажды ко мне пришел выпускник Ростовского университета, собиравшийся специализироваться по каменному веку и просивший меня о руководстве в аспирантуре. Мы потолковали, я увидел, что молодой человек малокультурен, и отказал ему в его просьбе. На широту кругозора здесь и намека не было.

Прошло несколько лет, и мой случайный знакомый зарекомендовал себя интересной работой. Договорившись с дирекцией зоопарка, он получал в свое распоряжение трупы издохших животных и свежевал их с помощью кремневых орудий. При этом неаппетитном занятии он сумел заметить ряд моментов, любопытных для понимания быта наших предков. За такой эксперимент я бы никогда не взялся. Я не жалею о своем отказе — этот археолог (ныне уже доктор наук) был и остался мне чужд, — но искренне радуюсь, что не мешал ему поступить в аспирантуру и найти свое место в науке.

Точно также, испытывая чуть ли не брезгливость ко всякому делячеству, я должен признать, что организаторы необходимы для проведения больших и сложных исследований, вроде экспедиций на новостройках, в пустынях и т. д.

Поэтому в целом моя линия в научном мире — не борьба с деятелями новой формации, а отстранение от них и сохранение верности принципам русской культуры прошлого, лучшим традициям XIX столетия.

Если я к чему-то призываю, то не к борьбе, а к трезвому взгляду на жизнь, к постоянному контролю над низменными сторонами человеческой натуры. Для каждого исследователя обязателен жесткий самоконтроль. Ошибся — признайся в этом. Не стремись захватить столько, сколько не в состоянии переварить. Я рано — в сорок лет — оставил полевую работу. В пятьдесят отошел от занятий первобытной археологией, уступая место следующему поколению. Понято это не было. В честном отношении к делу увидели признаки собственного банкротства. И все-таки я ухожу с верой в то, что на Руси всегда будут бескорыстные, честные люди, любящие науку и способные самоотверженно трудиться на благо родной культуры.
Мучит меня другая сторона дела — возможен ли вдохновляемый идеей справедливости контроль извне. Я говорю не о знаменитых щедринских «средостениях», не о чиновничьих препонах. Такого добра у нас в избытке, да толку от него нет. Полевой комитет Института археологии не сумел справиться ни с Бадером, ни с Герасимовым, ни с Окладниковым, ни даже с ничтожными Будько и Матюшиным, нарушавшими элементарные требования, предъявляемые к руководителю раскопок. Опытнейшим авторам не позволяют напечатать книгу или статью без отзывов, обсуждений, утверждений, редакторов, главлитов и прочего. Хорошие книги губят и калечат и тут же выпускают вагоны макулатуры, причем оценить ее по заслугам не дают.

Не за этот чиновничий контроль я ратую. Я мечтаю об общественном мнении, о нравственной атмосфере в обществе. На моей памяти (за шестьдесят лет!) в области гуманитарных наук этого необходимого как воздух явления я не наблюдал. Слишком сера масса. Слишком сильны властители, чуждые миру культуры. Остается надежда на «малые группы», по терминологии нынешних социологов. Я помню биологов, сплотившихся в борьбе с лысенковщиной, «Новый мир» времен Твардовского, замечательные театральные студии, жившие на одном энтузиазме. Неужели это невозможно сейчас?

К оглавлению книги

В этот день:

Нет событий

Метки

Свежие записи

Рубрики

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Яндекс.Метрика