А.А. Формозов — Подмена жанра

К оглавлению книги
/ К следующей главе

В статье Ивана Петровича Павлова «Проба физиологического понимания симптомологии истерии» говорится: «Жизнь отчетливо указывает на две категории людей: художников и мыслителей. Между ними резкая разница. Одни — художники — … захватывают действительность целиком, сплошь, сполна, живую действительность, без всякого дробления, без всякого разъединения. Другие — мыслители — именно дробят ее, и тем как бы умерщвляют ее, делая из нее какой-то временный скелет, и затем только постепенно как бы снова собирают ее части и стараются их таким образом оживить, что вполне им все-таки так и не удается».

Эти слова гениального ученого интересны в двух отношениях. Из них следует, во-первых, что оба пути познания он считал правомочными, расходясь с иными кастовыми учеными, осуждавшими за ненаучность восприятие мира, свойственное поэтам или артистам. Во-вторых, в приведенном нами отрывке слышится известная зависть мыслителя к художникам, познающим природу и общество полнее и ярче. Это чувство разделял с И. П. Павловым и философ Ф. Шеллинг. «Наука лишь поспешает за тем, что уже оказалось доступно искусству», — утверждал он в «Системе трансцендентального идеализма».

Не берусь определить, в какой степени это верно применительно к точным и естественным наукам, но что касается гуманитарных, то можно подобрать примеры, вроде бы подкрепляющие мысль Шеллинга.

За XVIII и XIX века в России сложилась серьезная историческая школа, оставившая нам и монументальные общие курсы, и солидные исследования по частным вопросам. Авторы этих трудов традиционно ограничивали себя рассмотрением законодательных актов, войн, дипломатических сношений, характеристикой князей, царей и императоров. Расширить круг проблем, важных для понимания прошлого, довелось великой русской литературе. И в стихах, и в прозе Пушкин не раз обращался к народным движениям Разина и Пугачева. В книгах специалистов-историков крестьянские бунты были освещены десятилетиями позже — в 1850-х—1880-х годах.

Мельников-Печерский и Лесков первыми задумались над расколом.

Еще Ключевскому восстание декабристов представлялось «случайностью, обросшей литературой», тогда как Пушкин и Тютчев, Некрасов и Лев Толстой почувствовали и показали в своих произведениях огромное, непреходящее значение этого события. Тургенев даже упрекал Толстого за невнимание к декабризму в «Войне и мире».

Официальной истории царей и государственного аппарата русские писатели из года в год противопоставляли хвалу «последним сынам вольности» Новгорода Великого, историю Пугачева, картины угнетения народа нелепым «порядком» (тема, поднятая в «Истории села Горюхина», звучащая в шуточной поэме А. К. Толстого и «Истории одного города» Щедрина). Настал час, когда эти проблемы стали разрабатывать и ученые, создавшие серию монографий о Новгороде, о Разине, о декабристах.

Другой пример — вопрос о вкладе России в мировую культуру. Храмы и фрески, иконы и ювелирные изделия Киевской и Московской Руси, зодчество и живопись XVIII столетия долгое время совершенно не интересовали ученых, воспитанных по заветам классицизма. В лучшем случае все это сохраняли как «достопамятности» — реликвии прошлого, а то и безжалостно уничтожали. Самым заядлым поклонникам старины не приходило в голову, что у нас есть художественные сокровища, не меньшие, чем в Италии, Франции или Испании. Только в XX веке деятельность И. Э. Грабаря, А. Н. Бенуа, Н. К. Рериха и их соратников по «Миру искусства» позволила преодолеть былые заблуждения и свежими глазами взглянуть на деревянные церкви нашего Севера, на дворцы и парки окрестностей Петербурга, на иконы Рублева, на полотна Левицкого. Оказалось, что наследие русской культуры столь же богато и содержательно, как и у Западной Европы.

Уже в 1785 году академик Н. Я. Озерецковский описал Кижский погост в своей книге о путешествии по Карелии. Но это сухое описание («состоит из двух деревянных церквей, из коих одна о 23 главах, вид ее весьма красив»), не заметили ни историки архитектуры, ни тем более — широкая публика. Лишь поездка художника И. Я. Билибина, увлеченно рассказавшего в 1904 году о сказочных бревенчатых постройках, возвышающихся над водной гладью Онежского озера («в сумерки же, особенно в поздние, силуэты этих церквей на фоне летней негаснущей северной зари дают чарующее зрелище»), положила начало всемирной известности Кижского ансамбля.

Итак, ученым не следует кичиться тем, что они обладают единственно возможным средством познания мира. Наука — дело большое и прекрасное, но и ненаучный подход поэтов, писателей, художников, музыкантов к окружающим нас явлениям бытия обнаруживают в нем новые важные грани. В этом признавались многие историки. Огюстьен Тьерри говорил о Вальтере Скотте: «Я глубоко восхищаюсь этим великим писателем. Восхищение мое увеличивалось по мере того, как я сравнивал его изумительное понимание прошлого с убогой и тусклой ученостью крупнейших современных историков… С восторгом я приветствовал появление шедевра — „Айвенго». Вальтер Скотт бросил свой орлиный взгляд на тот исторический период, на который вот уже в течение трех лет были направлены все усилия моей мысли. С характерной для него смелостью исполнения он расположил на английской земле норманнов и саксов, победителей и побежденных, все еще через 120 лет после завоевания готовых броситься друг на друга. Он поэтически изобразил одну сцену той долгой драмы, которую я старался воспроизвести с терпением историка. Все, что было правдиво в основе его произведения: общие черты эпохи… политическое положение страны, различные нравы и взаимоотношения людей, принадлежащих к различным классам, — все согласовывалось с линиями плана, который складывался в то время в моем уме. Признаюсь, что посреди сомнений, сопровождающих каждую добросовестную работу, мое воодушевление и уверенность удвоились благодаря той косвенной санкции, которую получила одна из моих любимых идей со стороны того, кого я считаю величайшим из когда-либо существовавших мастеров исторической дивинации».

Что же из этого следует? Будем подражать художникам, стараясь всегда охватить предмет целиком, а не раздробляя? Нет, не совсем так.

Много ли мы знаем шедевров, посвященных нашей истории? Пожалуй, всего четыре: «Борис Годунов», «Песнь о купце Калашникове», «Тарас Бульба», «Война и мир». Все это создание гениев. Было бы странно видеть какие-либо преимущества (кроме разве занимательности) романов типа «Юрия Милославского», «Ледяного дома», «Князя Серебряного» перед трудами ученых. Разумнее уступить художникам то, что не в наших силах.
В моих книгах по историографии я говорил о русских археологах XIX столетия, по сути дела еще дилетантах, отличавшихся зато таким разнообразием интересов, какого, к сожалению, нет у большинства нынешних специалистов. И одновременно с этими книгами в журнальных статьях я порицал моих коллег за пристрастие к полубеллетристическому повествовательному стилю и ратовал за предельно объективный, строго научный стиль археологических трудов. Было ли это противоречием? Думается, нет. И зависть к художникам, постигающим любое явление сразу, без нудного копания в мелочах, и требования к ученым заниматься не пустяками, а обобщениями толкают кое-кого из нас к отказу от тщательного исследования источников ради бегло набросанных эффектных картин. Как правило, перед нами вовсе не освоение методов высокого искусства, доступных постоянно лишь прирожденным художникам, а ученым-мыслителям — только изредка, а жалкая видимость этого. Работать так, безусловно, легче, но получаем мы в и итоге не науку и не литературу, а эклектическую мешанину. Между тем нам, как и писателям и живописцам, необходимо четкое разграничение жанров.

Чтобы пояснить, о чем идет речь, сошлюсь на книги известного археолога А. П. Окладникова. В «Истории Якутии» он пытался решить, когда на Лену пришли первые люди. По его мнению, заселение края связано с серединой палеолита. В качестве доказательства фигурирует стоянка Частинская. Что там обнаружено, и из текста «Истории», и из специальной публикации понять трудно — по-видимому, всего шесть каменных орудий, — то есть материал абсолютно недостаточный для сколько-нибудь серьезных выводов. От детального сопоставления этих предметов с коллекциями из других стоянок и типологического анализа изделий А. П. Окладников уклонился. Неполноценность источников старательно замазывается. Говорится только, что орудия «немногочисленны, но характерны», а затем яркими мазками воссоздается колорит эпохи: «Весной, когда степные участки, уходившие далеко в глубь Центральной Азии, покрывались зеленым ковром молодой растительности, на них появлялись с юга табуны диких ослов, лошадей и быков… Голые скалы в горах оживляла стройная фигура горного козла… За стадами травоядных, как тень, неотступно следовал вплоть до Новосибирских островов их постоянный преследователь пещерный лев или тигр, который, однако, впервые встретил теперь грозного соперника в лице охотника древнекаменного века». Это неплохая проза, но, как ни печально, она ни в малейшей степени не способствует решению поставленного вопроса, никак с ним не соотносится. Ведь ни одной определимой кости животного на Частинской стоянке найдено не было.
Почувствовав, что путем анализа находок не удастся придти к обоснованным выводам, составитель «Истории Якутии» незаметно подменил его красочным рассказом о палеолитическом человеке в Сибири. Произошло смешение жанров, причем научная работа так и не стала произведением художника. Нам предлагается лишь внешнее подобие — набор недурно написанных, но довольно пустых фраз.

Что же нужно было вместо этого? Специалистам нужна обычная статья-публикация о Частинской стоянке с подробным описанием находок и условий, в каких они сделаны, со сведениями о числе кремней и их типе. Автор имел право высказать и свои соображения о возрасте поселения, но с оговоркой, что для надежного определения стадии палеолита данных пока еще слишком мало. Параллельно он мог подготовить популярный очерк об археологических разведках в Якутии. В нем-то и был бы уместен цитированный отрывок.

Мне нравится популярная книжка А. П. Окладникова «Олень — золотые рога». И хотя в ней немало фантазий, здесь они простительны, так как археолог хотел прежде всего поделиться с читателями теми эмоциями, которые возбуждают в нем древние наскальные рисунки. Для него их исследование — «мир интеллектуальных авантюр». Точка зрения несколько неожиданная, но и о поисках петроглифов в тайге, и о попытках их расшифровки рассказано увлекательно. И мне очень не нравятся монографии А. П. Окладникова о тех же самых памятниках, ибо в этих книгах нет точной, четкой информации о добытых фактах, и после просмотра текста и альбома остается гадать, — что же твердо доказано, а что приводится в порядке предположения. Как только А. П. Окладников подходит к чему-либо спорному, он сразу же начинает говорить красиво, и эти красивости затемняют суть дела.

Именно эта манера заставила меня напомнить академику слова знаменитого медиевиста Н. Фюстель де Куланжа: «История не искусство, а подлинная наука. Заключается она не в занимательном повествовании и не в глубоком философствовании. Как всякая наука, история заключается в изложении фактов, их анализе, их сопоставлении и выяснении связей между ними. Искусство историка должно проявляться в умении извлечь из документов все то, что в них содержится, не прибавляя того, чего в них нет».

Во вред себе я не один год полемизировал с А. П. Окладниковым, потому что его стиль с предельно туманным описанием стоянок, могил и петроглифов и заменой исследования всяческими красивостями взяли за образец для подражания многие мои коллеги. Настоящей науке они предпочли псеводобеллетристику. Таковы же пухлые книги Б. А. Рыбакова о язычестве.

Занимательным рассказам я противопоставлял работы, построенные по строго логическому плану: сначала описание материалов, добросовестный обзор их, насколько возможно объективный, рассчитанный на то, что он пригодится и ученым, стоящим на диаметрально противоположных позициях. Далее — детальный критический разбор материалов, классификация и систематизация. Тут первостепенные источники отделяются от второстепенных, надежные — от сомнительных, намечаются какие-то опорные точки. Все это излагается так, чтобы читатель мог проверить и каждое частное сопоставление, и методические основы работы в целом. И, наконец, выводы, где автор стремится ответить отнюдь не на все вопросы, а только на те, которые можно решить, опираясь на имеющиеся факты. Формулируется, что, по его мнению, удалось доказать, что, как будто, мы вправе предположить, и о чем сейчас сказать ничего нельзя. Это и будет подлинно научный труд в области гуманитарных наук.

Ну а как же быть с сочинениями иного стиля, написанными размашисто, импровизационно, образным языком, абстрагируясь от частностей, опуская аргументацию ряда тезисов, не сдерживая интуицию и полет фантазии? Законны они или нет? Да, конечно. Но их надо расценивать как особый жанр, близкий к научно-популярной и художественной литературе, дополняющий публикации и классификации, а вовсе не отменяющий их и объявляющийся образцом для всех ученых.

Я привел пример из наших внутри-археологических конфликтов, но затронутый мною вопрос касается гуманитарных наук вообще. В филологическом и художественном мире мне приходилось слышать: «я не искусствовед, а историк искусства» или — «это не историк литературы, а типичный литературовед». Что за странное размежевание! Чем одни отличаются от других? Различия реальные, а не надуманные. Историк литературы, как и любой ученый, собирает и анализирует все факты, относящиеся к интересующей его теме, штудирует архивные документы, старается тщательно аргументировать свои выводы. Литературовед скорее критик-публицист. Главное для него собственные впечатления. Наблюдения его могут быть и метки, и оригинальны, и полезны для науки (вспомним Белинского), но исследованиями его книги не назовешь. Это другой жанр, и то, что хорошо в газетной статье, кажется неприятной манерностью в монографии.

Опасность оторваться от материала и заменить исследование болтовней грозит многим из нас, но не меньшая опасность таится в предельной зауженности, в утрате представления о связи конкретного мелкого факта со всем кругом родственных проблем. Тем и милы для меня дилетанты XIX века, что у них было свежее восприятие открываемых явлений, разносторонние интересы, тогда как в наши дни и то, и другое встречается, увы, все реже и реже. Именно широкий взгляд на предмет, а не старозаветный дилетантизм хотелось бы почаще видеть в книгах и статьях наших современников. Проявляться это может совсем незаметно, не выпирая на передний план, будучи скрыто в незримой подводной части айсберга (по классическому сравнению Хемингуэя). Но, когда такого уходящего далеко вглубь основания — нет, неустойчивой становится и вершина, доступная обозрению. Даже большая и добросовестная работа оказывается в чем-то ущербной.

При всем том я убежден, что первоочередная задача гуманитарных наук нынешнего дня — высокий профессионализм, требующий четкости в методике и терминах, логических систем, типовых работ (публикации источников, классификации). Для опытов в ином жанре, тяготеющем к искусству, не у всех есть данные. У большинства не хватает ни философской подготовки, ни широты кругозора, да и вся духовная организация не та, что свойственна художникам. Поэтому полунаучные-полубеллетристические произведения и не удовлетворяют серьезного читателя. Порою своей занимательностью они привлекают мещанскую аудиторию, ищущую в книгах не соприкосновения с истиной, а некое подобие детектива или фантастики. Но не на эту аудиторию надо нам ориентироваться.

Итак, я за то, чтобы «мыслители», по типологии И. П. Павлова, сосредоточили свои силы на присущих им научных средствах познания мира и подняли гуманитарные дисциплины на уровень, близкий к точным и естественным, как по отработанности методики, так и по достоверности выводов. Это доступно и вполне рядовым специалистам. Художнический путь познания мира предназначен талантам особого рода. Тщетно подражают им всяческие спекулянты. Настоящим ученым нужно остерегаться того, как бы, не дотянув до первых, не превратиться в последних.

В заключение — пара слов о языке ученых трудов, В 1961 году по инициативе профессора В. М. Турока «Литературная газета» провела дискуссию на эту тему. Нашим историкам справедливо ставили в вину, что они пишут скучно, прибегая к набившим оскомину штампам, невыразительным, трафаретным оборотам. В пылу полемики не был, однако, ясно определен объект спора. Публикациям археологических коллекций, отчетам о раскопках, описаниям монет, комментариям к древним текстам, каталогам рукописей и картин и т.д., и т.п., яркий и образный язык ни к чему. Разумеется, грамотность обязательна и для них, но для таких, справочных по существу, изданий лучше всего подходит сухой язык терминов. Живость изложения уместнее в книгах обобщающего характера, но и там она органична, если отвечает оригинальности идей, лежащих в основе исследования, а не прикрывает, как это нередко случается, скудость, а то и отсутствие мыслей.

К оглавлению книги
/ К следующей главе

В этот день:

  • Дни рождения
  • 1935 Родился Евгений Николаевич Черных — российский археолог, историк металла, член-корреспондент РАН.
  • Дни смерти
  • 2008 Умерла Людмила Семёновна Розанова — советский и российский археолог, кандидат исторических наук. Старший научный сотрудник Института археологии РАН, один из ведущих специалистов в области истории древнего кузнечного ремесла.

Метки

Свежие записи

Рубрики

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Яндекс.Метрика